Больной пугается, нервничает, целые сутки гадает, чем он мог обидеть шурина Ал-Хакама, чем умилостивить Исмаила моллу, что ему подарить, чтобы он согласился бороться с грозным дэвом. Ну, естественно, в конце концов Исмаил получает богатые дары и дает настой из какой-нибудь хорошо если безвредной травы. Мерген знает Исмаила моллу, сталкивался с ним. И, может быть, несчастный случай, стоивший Алмазу обеих ног, был подстроен этим негодяем…

Мы сидели в доме у Нурлыева и он разливал в пиалы дымящийся чай. Мы смеялись, когда врач рассказывал про дэва с шурином, но теперь новое упоминание об Алмазе вернуло горечь моему настроению и усилило тревогу.

— Вы сказали, — обратился я к Хырслану, — «несчастный случай, стоивший мальчику обеих ног», вы так выразились, словно надежды” на излечение нет… Или вы обмолвились?

— Вы сразу схватываете оттенок слова. Мы, врачи, иногда неверно употребляем слова. Бывает, оговариваемся. А то и ошибаемся. Сегодня я оперировал и, знаете, удачно, а вот в разговоре, может, что сказал и не так.

Хырслан пошарил в карманах.

— Мерген, не обижайся, сходи за сигаретами, видишь, забыл купить.

Только Мерген удалился, Хырслан непонятно откуда извлек сигарету и закурил.

— Я не хотел при Мергене говорить все, как есть. Вопрос профессиональной этики. Нужно ли тяжело больному говорить, что его болезнь не излечима, или человеку на смертном одре, что он вот-вот умрет? Не всякая правда нужна людям. Правда может убить. Здесь никто не знает правды, даже его мать. Женщина она простая, и пусть тоже не сразу узнает. Начнет жаловаться всем кругом, и через друзей Алмаз узнает, что о нем говорят взрослые. Вот такие дела.

— А что же все-таки случилось с Алмазом, какой диагноз?

— У него перелом позвоночника, и при переломе кость рассекла спинной мозг. Это довольно редкий случай. Нижние конечности никогда уже не будут слушаться. Более того, они для мальчика обуза.

— Значит, вернуть силу его ногам пока невозможно?

— Никак невозможно. Бывает, что кость разрезает спинной мозг не полностью. Тогда еще можно пытаться восстановить двигательные функции нижних конечностей. Степень травмы мы устанавливаем по пятибалльной системе. Нулевая — когда пациент вообще не может пошевелить ногой, первая — когда может пошевелить пальцем, вторая — когда может пошевелить ногой, третья — когда может поднять вес ноги. При первой и второй степени путем массажей, длительного курса упражнений и ряда процедур удается добиться некоторого успеха. У нашего друга нулевая степень. Бывает, что человеку отрывает руку или ногу. Ее содержат при нужной температуре и потом пришивают. Это очень кропотливая операция. Сшивают сосуды, нервы, мышцы. Спинной мозг сшить невозможно.

— А где у него перелом?

— На уровне грудных позвонков, я не знаю, говорит ли это вам что-нибудь. Если бы перелом был ниже, в поясничном отделе, было бы не так страшно.

— Скажите, Хырслан, этот перелом, кроме ног, отразился еще на чем-нибудь?

— Видите ли, важнейшая функция серого вещества спинного мозга — рефлекторная. Благодаря ей через спинной мозг независимо от головного осуществляется поддержка мышц в определенном напряжении или мышечный тонус, сосудодвигательная иннервация через мышцы сосудов, автоматическая функция мочевого пузыря и прямой кишки. Вот эта последняя функция была нарушена, стала непроизвольной. Но, к счастью, именно ее удалось восстановить. Тоже не сразу, потребовались месяцы…

Хырслан затушил сигарету, сполоснул чайник и заварил свежего чаю. Вернулся Мерген с пачкой «Столичных».

— Вас спрашивает Нурмурад.

— Мне придется ненадолго вас оставить вдвоем. Мер-, ген, в холодильнике ты найдешь дыню, а вот поднос и нож для нее.

Хырслан схватил свой докторский чемоданчик и торопливо вышел на улицу. Пока Мерген делил дыню на аккуратные ломти, я рассматривал фотографии, лежавшие передо мной. На обеих я узнал Алмаза. Одна была надписана так: «Моему покровителю Хырслану на память. Здесь, на грязях в Моллакара решил сфотографироваться. Писать письмо не хочется. Все прочтешь по моему лицу. Алмаз». Другая фотография была сделана в Ашхабаде: «Привет Хырслану, моему старшему брату из Города Любви. Все отлично, кроме того, что сам знаешь. Твой Алмаз».

В этих коротких надписях я почувствовал вкус к жизни и угасающий луч надежды. Любовь к другу и печаль. Я смотрел в его глаза на фотографии и словно читал в них:

— Значит, ты специально из-за меня приехал? А что, же ты почти не посидел со мной? Боялся, что я о чем-нибудь попрошу? Больные всегда утруждают здоровых — кто просьбами, кто жалобами.

— Нет, — сглатываю я подбежавший к горлу комок, — нет, не боялся я ничего подобного. Что же, это естественно, это общечеловеческое, если больной о чем-нибудь попросит, и здоровый поможет… И здоровых вообще не бывает, мы все больные, у каждого есть обязательно какая-нибудь хоть маленькая болезнь. И все болезни — это как одна болезнь, это боль всего человечества; на нас лежит, на нас, кто поздоровей, чтобы помогать, утешать тех, кому хуже; каждая болезнь — это каждый раз напоминание о том, что человек смертен, что все мы очень хрупки, что вот мы живем, живем и вдруг, раз, и нет уже нас, другие, правда, есть, но это уже не мы… И ты, твоя "болезнь, это часть вот этой общей боли всего человечества, и твоя болезнь от людей тебя на самом деле не отъединяет, а наоборот общит, роднит со всеми теми, у кого болит сердце за хрупкую человеческую натуру…

— Вот как! — вдруг кричит мне с фотографии Алмаз и сжимает кулаки. — Вот как ты заговорил, стоило тебя упрекнуть! А чего же ты раньше думал? Зачем про шахматы да про поэзию говорил? Что же ты перед бездушной фотографией теперь соловьем заливаешься, а от меня, от живого, трусливо убежал? Нет, есть все-таки грань между здоровым и больным. И не у всякого здорового есть мужество ее переступать.

— Говорят, в жару хорошо есть арбуз, — сказал Мерген, — но если дыня «вахарман», то еще неизвестно, что лучше.

Я отложил фотографии и взял длинный аппетитный ломоть.

* * *

Прежде, когда еще был здоров, Алмаз любил осенней ночью прогуляться вдоль реки. Как-то раз он присел на берегу и разглядывал отраженные в воде звезды. Чем ниже опускаются звезды, тем ближе зима. Звезды были огромные как пиалы; и, казалось, вот-вот какая-нибудь соскользнет с небесной скатерти и со всплеском упадет в реку. По другую сторону Мургаба на крыше одноэтажного дома примостилась луна и залила серебром всю округу. От осенней прохлады по телу бегали мурашки, и это было приятно. Лягушки почувствовали холод, и до весны их концертов уже не будет. И сверчков больше не слыхать. Только отдаленный