А с другой стороны есть еще нарды, шахматы, шашки.

— Ты играешь в шахматы? — спросил я. Алмаз утвердительно кивнул головой. — Есть одна замечательная книга, по которой можно добиться известного мастерства. Может быть, решая шахматные задачки, ты отвлечешься от неприятных мыслей, а может быть, тебе суждено стать гроссмейстером.

— Я играю в шахматы, — помолчав, сказал Алмаз, — но они никогда меня не увлекали. Как, впрочем, и нарды. Вообще настольные игры мне быстро надоедают.

— Ну, конечно, мы убеждены, — сказал Реджеп, — что ты скоро встанешь с постели и тебе не придётся становиться гроссмейстером.

— Мне становится вдвойне плохо, когда я думаю, что болезнь обречет меня на полусидячую-полулежачую работу и жизнь. Вон горам, и тем трудно тысячелетиями, торчать на одном месте. У вас — Алмаз кивнул в мою сторону — есть строчка на эту тему: «Трудно быть горой». А я не гора. Сейчас, пока мать отошла за чаем, я могу себе позволить говорить прямо. Ее причитания и оханье мне как соль на раны. И сил мне нужно на двоих — чтоб ее утешать и себя не распустить. Скажите мне, что Вам, как поэту, подсказывает шестое чувство… — Алмаз замялся. — Ждать мне чуда?

И тогда, когда парень произносил все эти слова, мне было невыносимо горько, что он, такой толковый, хорошо и логично рассуждающий, крепко сложенный, спортивный, жаждущий жить, видеть, набираться впечатлений, почти сломлен. Я не ожидал обнаружить в нем интереса к стихам и был тронут тем, что он читал мои — невыносимо горько, что какая-то злая случайность приковала его к раскладушке, как булавка бабочку. Я на секунду вдруг увидел жизнь глазами больного и не могу простить себе тот ответ, который дал ему вместо утешения и поддержки. Какой-то дурацкий ответ, не к месту. Я не могу понять, как он соскользнул с языка, откуда взялись эти слова, чужие, никому не нужные?.. И сейчас, когда я пишу эти строки, мне очень трудно, я не решаюсь повторить эти слова, я краснею перед тобой, мой читатель, и готов просить у тебя прощения. Итак, я сказал:

— Надо быть поэтом.

Со злобой на себя и с болью за мальчика я вспоминаю свою глупость, как будто все поэты здоровы или счастливы. И поэзия — панацея от всех бед.

В каждом ремесле есть своя профессиональная гордость. Но представим себе хлопкороба, который приходит к постели умирающего и вместо лекарства держит в руках пачку ваты, как будто больной сейчас бросится, всю ее съест и выздоровеет.

Я сказал и тут же пожалел. С испугом посмотрел на Алмаза: он удивленно поднял брови.

Неожиданно спас меня новый гость, одноклассник и друг Алмаза, Мерген.

— Салям алейкум, — сказал он, — мир дому твоему и гостям твоим. Как приятно видеть друга в окружении людей.

Он помог матери Алмаза расставить пиалы и разлить чай, подал пиалу Алмазу.

— Я принес Алмазу гостинец, — сказал он, обращаясь к матери больного и доставая из сумки сверток. — Это отборный чай. Родственники привезли.

— Как мило с твоей стороны, — оживилась Огультач-эдже. — Наверно, никакой народ в мире не пьёт столько чая, сколько мы. Говорят, что чай очень полезен. Вот если бы еще им можно было лечить ноги!

Мерген вызвался проводить нас.

У здания правления колхоза мы расстались с Реджепом. Мерген вел меня по зеленой вечерней улице, но жара не отпускала. Привязанные к деревьям коровы лежали на земле. Они вяло поднимали хвосты, отгоняя назойливых мух. Кое-где за заборами можно было различить похожую на молот собачью голову — собаки не рычали и даже не открывали глаз. Воробьи, потеряв всякий страх перед человеком, порхали над колодцем, когда поднимали ведро, и бросались на землю в лужицы пролившейся воды.

Вскоре мы приблизились к сельской больнице. Было наивно думать, что я, узнав поподробнее о болезни Алмаза, мог бы ему чем-то помочь. Но, с другой стороны, я думал, что смогу рассказать о нём в Ашхабаде или в другом большом городе, и кто-нибудь обязательно скажет: «Да, слышали мы об этой болезни, ее лечит такой-то доктор, там-то и там-то». Больница была свежевыбеленным длинным домом, окруженным густым садом. И в саду дышалось как будто легче. Кое-где на скамеечках расположились больные в пижамах. Мерген предложил мне обождать его на одной из скамеек. Напротив, на другой скамейке, двое больных играли в нарды. Они оба были почти старики, один с густыми седыми волосами, а другой совсем лысый. Седому явно везло, и он, подтрунивая над лысым, приговаривал:

— Лысым по будням не везет. Лысые по будням в нарды не играют.

— Зачем старому человеку волосы? — отвечал лысый. — Лишние заботы.

— Чтобы в нарды по будням играть и выигрывать.

Вскоре из больницы вышел Мерген с высоким худым человеком лет сорока. Насупленные брови и суховатость черт придавали его лицу некоторую мрачноватость. Вопреки первому впечатлению, сельский врач Хырслан Нурлыев оказался разговорчивым.

— Я очень рад случаю рассказать приезжему человеку об Алмазе. Давайте пойдем, посидим у меня за чаем, — сказал он и, не ожидая ответа, быстро зашагал к выходу со двора больницы. — Сегодня в аптечный киоск при больнице опять забегал Исмаил молла за анальгином. Исмаил мулла — это у нас воплощенный пережиток: он тебиб-знахарь, он же и вроде шамана, на свадьбы и похороны его приглашают — там он читает суры корана, хотя я голову отдам, что в арабском языке он разбирается не больше нашего с вами. Возраста он преклонного, дедушка, ходит в странной одежде, обвешивается ковровыми мешочками с травами, мозги народу пудрит. Многие верят ему и по всякому поводу — у кого что заболит — идут к нему. Голова болит — Исмаил молла даст талисман, мешочек, где зашиты листки бумаги с загадочными каракулями: прикладывайте к вискам на восходе солнца и на закате. А у самого как голова заболит — к нам бежит, анальгин покупает. Больному он говорит так: «В вас вселился злой дэв. Дэв этот не простой, не заурядный какой-нибудь джин, дэва этого я хорошо знаю. Но не знаю, чем вы его обидели, чем вызвали его внимание к своей особе». Больной пугается, спрашивает, что же это за дэв. «Это сам Ал-Харит, или иначе его еще называют Ал-Хакам, по еще я вижу, что обиду вы нанесли не ему лично, а его шурину. Обиду, нанесенную лично Ал-Хакаму, загладить невозможно. Сейчас я вас лечить не буду, полежите до завтра, подумайте, чем вы обидели дэва, а завтра я приду и мы подумаем, что нам с вами делать».