Еще когда Алмаз лежал в городской больнице, Хырслан Нурлыев навестил его и принес «Как закалялась сталь».

— Я читал, — сказал Алмаз.

— Прочти снова.

«Значит», — подумал Алмаз, сжимая пальцами железные края больничной койки, — значит, он считает, что я могу и не поправиться. Что могу остаться калекой на всю жизнь»..

Как-то раз Алмаз лежал, погруженный в свои мысли, и заскрипела дверь. Он встрепенулся — не Энебай ли? Вошла мать, затопила печь, поставила чай.

— Проснулся, сыночек? Молочка хочешь? — спросила она, бросив взгляд на сбитое у него в ногах одеяло. Сердце матери вздрогнуло: неужто ноги ожили? — Что-то одеяло у тебя сбилось, Алмаз-джан!

Огультач бросилась к сыну, Алмаз молчал. Мать отбросила одеяло и в который раз посмотрела на ноги сына, погладила. Сердце отозвалось порванной струной: они были такие же прохладные, как прежде.

Огультач отвернулась, тайком вытерла слезы, потом левой рукой снова прикрыла ноги сына и поднялась.

— Мне вчера рассказали, что в соседнем селе с одним мальчиком приключилась такая же история. Его свозили на кладбище, к мазару святого Ходжаюсуп-баба, и он поправился. Я решила посвятить тамдыр-чурек и барашка Ходжаюсупу-баба, завтра мы могли бы съездить. А Артык попросил бы машину.

Алмаз глядел в окно, ничего не отвечая. Вдруг он повернулся к матери. В его черных, как вишня, зрачках играли веселые огоньки.

— Мама, прочесть тебе новое стихотворение?

— Ах, мой мальчик. Не мучай себя писаниной.

— Мам, ну, давай, прочитаю?

— Читай, читай, мой любимый.

Огультач снова прослезилась.

— Мама, ты расстраиваешься, даже когда я читаю стихи.

— Ты так красиво читал…

Скрипнула дверь, и в дом вошла Энебай.

— Я пришла сообщить радостную весть. Только что я видела Хырслана Нурлыева. Он сказал, что с Молла-кара все получается. Есть путевка для Алмаза.

— Кто этот Моллакара? — спросила Огультач, подозрительно глядя на Энебай. — Когда мы отвозили Алмаза в город, нам показали одного доктора и сказали, что он самый лучший в стране. Неужто этот Моллакара еще лучше? Что-то мне не верится.

— Мама, Моллакара вовсе не доктор, а курорт, где лечат от всяких болезней. Лечат грязями. Такими лечебными грязями. Если у кого ревматизм или другие болезни костей едут туда. И тот доктор, которого нам показали, тоже советовал съездить туда. Он говорил, что это очень полезно.

— Ты все делаешь по-своему, Алмаз. А ведь мать тебе зла не желает. Или вас учат не слушать матерей? Как только я заговорю о каком-нибудь народном средстве, ты сразу возражаешь…

— Все твои народные средства от Исмаила муллы!

— Да я же тебе добра желаю! — крикнула мать во гневе. — Пойдешь завтра на кладбище и все тут! Только попробуй не поехать.

Огультач хлопнула дверью и вышла из дома. Теперь ее голос доносился из дальнего агила.

— Ишь вздумал противиться! Попробует он у меня не поехать! Да что ж, я враг своему сыну?

— Твоя мать утром была у нас. Они с дедом решили свозить тебя на кладбище к мазару Ходжаюсуп-баба. Решай сам, — сказала Энебай и стала собираться.

Алмазу очень хотелось задержать Энебай. Он хотел ей прочесть свое новое стихотворение, чтобы она узнала, что он хочет как-то включиться в жизнь, что ему нужна ее поддержка. Но не решился.

— Не расстраивайся, Алмаз, держись, — сказала Энебай напоследок.

— Ладно, — со вздохом ответил он.

Когда мы с Мергеном вернулись, Огультач-эдже кормила сына. Мы тоже отведали ароматного плова и пили чай.

— Алмаз, — сказал я. — Мне пришло в голову одно соображение. Жизнь такова, что каждому выпадают то радости, то печали. Если жизнь непомерно тяжелая, то самые маленькие радости превращаются в счастливые праздники. И наоборот, если жизнь легкая, то мелкие неудачи становятся горем. Ко всякому горю человек привыкает и продолжает жить, снова радуясь жизни. Выстрадав, вернее, отстрадав, человек не хочет в своих мыслях бесконечно возвращаться к неудаче, травме или утрате; моментально происходит переоценка ценностей. Об изъяне своем человек не забывает, но и не думает беспрерывно. Самое трудное — это первый период. Сознание в это время сужается, и человек не видит ничего, кроме своего несчастья. Это можно сравнить с состоянием влюбленности. Влюбленный не может ни о чем думать, кроме как о предмете своей любви. Если его любовь несчастна, для него вся жизнь все равно как кончена.

— А что делать, — спросил Алмаз, — если в этот самый трудный период человек и влюблен, и искалечен?

Алмаз продолжает свой рассказ

Итак, меня привезли в Моллакара. Впервые с тех пор, как на меня обрушилось несчастье, я заснул в нормальное время и проснулся вместе со всеми. Первая ночь без бессонницы и без снов. Наутро меня осматривал врач, очень внимательно. Долго изучал рентгеновские снимки.

Наконец настал долгожданный момент, и меня всего обмазали волшебной грязью. Но что это? Грязь, излечивающая тысячи болезней, сжала меня, как тиски. Мне стало душно.

— Сначала всегда так бывает, — успокаивали меня.

Тем не менее у меня дико разболелась голова, стало сводить руки, пальцы отказывались слушаться. В ушах шумело, поднялась температура. Все это повторялось во время каждой грязевой процедуры.

Через три дня после приезда у меня отнялась правая рука. Я даже не мог написать матери. Шли дни. Начала отниматься левая. Теперь врач принялся хлопотать, чтобы поскорее отправить меня обратно домой. Курорт, в названии которого я успел’ услышать звуки, сулящие чудо, оказался таким коварным. Я уже и сам не чаял, когда выберусь отсюда. С другой стороны, думал я, стоило ли возвращаться куском мяса? Ко мне опять вернулись мысли о смерти.

И снова я в больнице в Мары. Здесь я всех знаю. Я говорю о врачах и сестрах. Больные, с которыми я лежал, уже выписались. На их месте новые люди. Они не знают, что я уже тысячу раз пересчитывал шляпки гвоздей на потолке, изучил все зигзаги узоров, напоминающие снежинки.

— Дней через десять-пятнадцать поправишься и поедешь домой, — говорят мне.

Однажды ко мне приехал Хырслан.

— Будь мужественным, Алмаз, — говорил он мне. — Болезнь твоя плохо поддается лечению, но не безнадежна. Ты уже не мальчик, пойми меня правильно. Много есть болезней, которые не удается сразу распознать. Или лечатся с трудом. Все будет в порядке, мужайся. Но сейчас надо признать, что тебе придется остаться в этом состоянии значительно больше времени, чем я предполагал поначалу. Я не говорю о руках — правая начнет действовать где-то через неделю, и тебя отвезут домой. О левой тоже не беспокойся.

Все так и было. Ровно через неделю он приехал за мной на машине. По дороге Хырслан купил в