…Вот ведь как получается, начал рассказывать про войну, а все только про Аннамурада и уши.

Сколько лет прошло, а я до сих пор понять не могу, бригадир Аннамурад верил в то, что мы накликали дождь, шли просто издевался. А может, он был сумасшедший и мучения слабых доставляли ему наслаждение?

Нельзя сказать чтоб до войны Аннамурад был другим. Просто воли ему такой никто не давал? Изуверства свои он творил исподтишка. Я сам видел, как он заманил в зеленый хлопчатник ослика-сосунка, а потом зажал ему голову между ног и принялся бить, приговаривая: «Теперь эта тварь надолго запомнит, что не надо заходить в хлопчатник. Теперь эта тварь запомнит!»

Конечно, если б не война, если б мужчины нашего селения были бы дома, никто не назначил бы Аннаму-рада бригадиром. Если бы не война.

Тогда я впервые стал понимать, что такое война и почему ее называют всенародным бедствием. Нет справедливости в том, что сильные молодые люди погибают под вражескими пулями, что снаряды и мины в куски рвут плоть человеческую, нет справедливости в голоде, который переживают женщины, дети и старики, оставшиеся в тылу, нет справедливости в мучениях, и если справедливости становилось мало, то можно ли удивляться, что Аннамурад стал вершителем наших судеб.

Я пишу, что стал понимать про войну как про всенародное бедствие, стал понимать, что уменьшение справедливости где-то за тысячи километров от тебя дойдет и до тебя, как доходит до наших степей ветер ледовитого моря. Я пишу, что стал понимать, но это не так. Я почувствовал это, ощутил эту связь кожей своей, своими вывороченными, распухшими ушами. Я чувствовал, ощущал, но понимал не до конца, не так, чтобы тогда мог выразить это словами.

А разве сейчас я могу это выразить так, чтобы все и навсегда поняли, что все связано на этой маленькой планете, вокруг которой люди летают теперь так же легко, как мухи летают вокруг персика.

Беги домой, твой муж дожидается тебя

1

Вот и вторую главу своей повести я начинаю с того, как проснулся перед рассветом в нашей конуре рядом с мамой. Уши мои еще болели, но я не думал о них, я проснулся затемно, потому что с вечера боялся проспать, боялся, что события предстоящего дня пройдут мимо меня, сам день пройдет мимо меня, и я не увижу его, как он не увидит меня.

Мы с мамой должны сегодня пойти к гадалке. Она внезапно объявилась в соседнем селе и о ней заговорили сразу все вокруг. Говорили, что судьбы людские у нее в горсти, а глаз и слух такие, что она знает, куда под землей змея ползет и о чем птица в небе думает. Пришла, говорили, к гадалке женщина из дальнего селения, скажи, попросила, почему от мужа писем нет, а гадалка ей: беги, милая, скорей домой, беги не оборачивайся, по сторонам не гляди, муж твой дома уже, тебя дожидается.

Побежала та женщина бегом, вошла во двор, а муж ее сидит на кошме и во весь рот улыбается.

Вот и нам этого надо было, надо было, чтобы скорее вернулся отец, потому что писем от него не было уже несколько месяцев. Мы с братом торопили маму, не понимая, почему она не спешит к гадалке, а она все обещала нам, но все откладывала и откладывала не такую уж дальнюю поездку. Маме нужно было подробно узнать, чем отблагодарить гадалку. Ей сказали — деньгами, но денег у мамы не было ни рубля, на последние она купила нам с братом шапки. Потом мама узнала, что гадалка берет плату не только деньгами, но и продуктами. У нас было две курочки-несушки, и мы стали собирать яйца.

Мы с братишкой по два и по три раза в день проверяли курятник, хотя знали, что курочки несутся только раз в день и то не каждый день.

— Очень хорошо, что мы решили отблагодарить гадалку яйцами. Ведь яйца чистые и белые и помыслы у гадалки чистые и белые. Она облегчает людям муки безвестности и всем дает светлые надежды.

— А сколько нужно яиц? — спросил я.

— Два десятка, не меньше, сынок.

— Не слишком ли много, мамочка?

— Люди ей деньги дают, большие подарки делают. Говорят, если ей подношение не нравится, она и гадать не старается, что попало бормочет, правды не доискивается.

Нам всем троим нужна была правда. Нужно было, чтобы отец вернулся скорей, чтобы защитил нас и отомстил Аннамураду за нас, за осликов, козлят, телят и верблюжат. Если папа вернется, он сразу отберет у Аннамурада должность бригадира.

Наконец, настал день, когда я сказал маме:

— Яиц уже ровно двадцать.

Мама обрадовалась не меньше меня.

— Завтра и пойдем!

2

Я оседлал нашего ослика и мы с мамой тронулись спозаранку, чтобы не проснулся Меретгельды. Он был бы лишним в таком великом деле и места на ослике для него не было.

Недалеко было до села, где жила гадалка, и препятствие на этом пути было только одно — глубокий овраг, по дну которого в летние месяцы неслась большая вода, а зимой, вода текла тонким ручейком.

Овраг этот весь зарос кустарником, а внизу у него были болотистые топи. Крутые тропинки тянулись вверх и вниз в зарослях, густых и высоких, осыпи и обрывы открывались в самых неожиданных местах. А кусты йылгана-гребенщика, которые в иных местах никогда не бывают выше человеческого роста, здесь образовывали шатры. Вольготно было им расти на этой соленой белесой почве. Шакалы со всей округи, ночью забиравшиеся в селения, днем находили себе надежное убежище в этих джунглях.

Я слышал от взрослых, что в овраге водятся зайцы, поэтому как только мы стали спускаться в него, я начал внимательно вглядываться в заросли. Я сидел сзади, на самом крупе, изо всех сил клонился назад, когда мы съезжали вниз, и поджал под себя ноги, когда ослик шел по дну оврага, в те предвесенние дни сплошь покрытое черно-зеленой вязкой жижей.

Ослик ступал осторожно, грязь чавкала под его копытами, и мы все трое облегченно вздохнули, когда топь кончилась и тропинка пошла в гору. Здесь заросли были куда гуще, и вдруг я увидел то, что хотел:

— Мама, заяц! — крикнул я.

— Где?! — она вздрогнула от моего крика.

Я хотел протянуть руку, показать, где я увидел серого зайца, но именно с той стороны двигался на нас человек. Человек этот был в заячьем треухе, у него была большая всклокоченная борода