и усы, закрывавшие рот. В руках он держал винтовку. Не ружье, а винтовку, я это сразу отметил.

— Куда едете? — спросил он строго и невежливо.

— К гадалке, — ответил я, опередив маму.

— Хотим, чтобы она погадала насчет отца этого мальчика, — сказала мама, хотя вовсе не было необходимости объяснять все так подробно. Это она со страха. И голос дрожал. Кровь отлила от лица, оно стало белым, как мел.

— Хотим, чтобы она погадала насчет отца этого мальчика, — повторила она.

— Отца этого мальчика, говоришь… — человек в заячьем треухе оглянулся по сторонам, убедившись, что никого вокруг нет, он осмелел и потянулся за моей шапкой:

— Эта шапка тебе велика!

Я схватился за шапку:

— Нет, не велика…

— А ну, что вы несете для гадалки? — спросил он и ловко отбросил шапку в заросли йылгана, откуда он недавно вышел. В это время какая-то пестрая птичка пролетела над водой, издавая хрипловатые звуки «гы-гы-гык, гы-гы-гык». Человек с винтовкой насторожился, и я успел лучше разглядеть его. На нем солдатская шинель и сапоги, тоже солдатские. И тут этот дикарь вырвал из рук мамы платок с яйцами и скрылся в зарослях. Я соскочил на землю:

— Отдай мою шапку, ты! Куда понес яйца?

Мама жалобно крикнула:

— Вернись, сынок! Это же дезертир!

— Что это — дезертир? Если он дезертир, я ему шапку должен подарить?

Мама обняла меня.

— Дезертир хуже шакала, — стала она объяснять мне, — он убежал из армии, трус несчастный! Он теперь не остановится и перед убийством человека.

Я сел на ослика, и мама повернула обратно. Это напугало меня больше, чем встреча с дезертиром.

— Куда едешь, мама? У тебя голова закружилась?

— Голова закружилась, — повторила мама. — Теперь остается нам вернуться домой…

— Разве мы не поедем к гадалке? — сказал я, мой голос невольно задрожал. Мама удивленно посмотрела на меня:

— А чем ее отблагодарим? Разве будет она даром глядеть в будущее? — Эти слова камнем пригнули меня к земле, но счастливая мысль тут же выпрямила меня: я вспомнил о ремне. Я был рад, что мама не заметила его на мне, когда выехали из дома. Этот командирский ремень принадлежал отцу, и он носил его только по большим праздникам. Я в последнее время стал надевать его тайком от матери. Я гвоздем пробил новую дырку на гладкой коже и нисколько не сожалел об этом; в отцовском ремне я чувствовал себя сильнее и не так боялся Аннамурада.

— Мама, давай отдадим гадалке ремень, — сказал я, отстегивая пряжку и радуясь тому, что нашел выход.

— Разве это не ремень нашего отца? — спросила мама.

— Ну и что! — сказал я и торопливо добавил: — Лишь бы папка вернулся. Он еще купит!..

— Конечно, — сказала мама. — Но зачем гадалке мужской ремень?

Я заплакал. Я плакал не только из-за того, что мама не хотела пойти к гадалке. Я плакал от своего бессилия в этом мире, от немощи своей.

Мама взяла из моих рук ремень и с опаской посмотрела на заросли йылгына. Она засунула ремень в рукав паранджи и ударила пятками в бока ослика:

— Хых!

3

Я представлял дом гадалки белой юртой пли большим домом, устланным коврами. Увидел я совсем другое. Ее юрта была еще хуже нашей. Кошма на макушке латаная, камышовая стена в дырах, а в местах, где она соприкасалась с землей, гнилая. Недалеко от юрты стояли на привязи корова и ослик. Видимо, они принадлежали гадалке. А за домом, под деревом джиды, стояли еще четыре ослика. Они, привязанные близка друг к другу, явно не ладили между собой, лягались, угрожающе фыркали. Видимо, их хозяева, как и мы, приехали к гадалке. Мама стояла в нерешительности. А я хотел увидать гадалку своими глазами, своими ушами услышать то, что она скажет об отце. О, сколько дней я мечтал именно об этом. Поэтому, боясь, как бы мама не сказала мне «подержи ты ослика пока я буду у нее», я сказал:

— Вроде тот осел под деревом — тихий.

Мама сразу поняла меня.

Гадалка сидела у дальней стены, на старых ватных одеялах. Из-под ее платка на уши свисали седые и неопрятные пряди волос. Лицо у нее было маленькое, спина сутулая.

Не глядя в лицо сидевшей к ней близко миловидной женщины, она говорила:

— Ах-ей, поглядите на того, о ком она печется! Ничего с ним не случилось! Сидит джигит, покуривает…

— Он ведь не курил?! — удивилась женщина.

— Кэмендиры им раздают курево. А ну, попробуй, не закури! Тамошние холода, не дай бог! Они согревают руки табачным дымом…

Женщина, видимо, уже пожалела, что возразила гадалке. Она сидела молча, закусив указательный палец. Лишь к концу гадания она спросила еле слышно:

— Когда он вернется, матушка?

— Когда поспеет абрикос и наступит жатва хлебов, — сказала гадалка без запинки.

Женщина заулыбалась так счастливо, будто сказали ей, что муж придет завтра. А я, хотя и не сумел в точности высчитать, сколько ждать, пока поспеет абрикос или когда наступит жатва на только что зеленеющих полях, но знал точно, что этой миловидной женщине придется еще долго ждать своего мужа. А про себя я подумал: «Как бы она и нам не назначила такой долгий срок…»

Наконец-то дошла очередь и до нас, а за нами уже сидели, ожидая своей очереди люди, приехавшие позже. Они внимательно слушали каждое слово гадалки.

Мама беспокоилась, я понимал, что она стесняется расплатиться с гадалкой мужским ремнем, но для меня не было вещи дороже этой. Мне казалось, что если ремень уйдет от меня, то я не вырасту, не сумею отомстить ни Аннамураду, ни дезертиру из оврага.

Мама придвинулась к гадалке, выставив вперед рукав паранджи, где лежал ремень.

— Из какого села приехали? — спросила гадалка грубовато. Я еще раньше, как только мы вошли, заметил, что в ее голосе не было ни мягкости, ни сердечности. Но я ждал от этого голоса чудес.

— Мы? Ах, да… Мы с того берега оврага, мы из халиловцев, — ответила мама запинаясь.

Так и знал, что она растеряется!. Мне просто не терпелось отвечать вместо мамы, ясно и четко. Но гадалка только на один миг закрыла глаза и сказала уверенно:

— Твой собирается домой! Он вроде бы отморозил палец на левой ноге, немного прихрамывает. Во-он там, я вижу, он собирается сесть на коня.

Я, будто папа может приехать раньше нас, торопливо встал:

— Пойдем, мама!

Гадалка медленно рассматривала ремень, который мама подала со словами: «Да вознаградит вас бог! Вот вам за труды». Мама уже поднялась, а старуха все держала ремень в своих костлявых