уздечку из моих рук и пошел прочь, ведя Гырата за собой.

— Дурды-ага, сюда, уводят лошадь!

— Кто уводит? — не понял меня слепой.

— Дезертир уводит, бегите сюда…

Я догнал бандита и ухватился за узду с другой стороны. Дезертир ударил меня, я упал лицом в пыльную полову, но успел еще раз крикнуть:

— Дурды. — ага, сюда! Бегите сюда!

— Где этот твой дезертир, мерзавец эдакий! — Дурды-ага, вытянув руки вперед вышел из-за стога.

— Дезертир развернул коня и повел его мимо Дурды-ага. Как слепой мог сделать все, что произошло потом, я до сих пор понять не могу. Железной хваткой Дурды-ага схватил дезертира за грудки и тряхнул.

— Торопишься умереть, слепой! — взвизгнул дезертир. — Отойди, если хочешь жить!

А Дурды-ага старался схватить дезертира за горло.

Бандит изловчился и ударил слепого кулаком в лицо. Из носа хлынула кровь. Нашарив ремень дезертира, Дурды-ага потянул его к себе. Дезертир начал бить Дурды-ага кулаком куда попало, пинать ногами.

— Куда лезешь, слепой? Хочешь сдохнуть? Тогда, выходит, свою смерть ты получишь от меня! Разве эти лошади твои? Почему бы тебе не стоять в сторонке!

Дезертир одолевал, смотрю, он уже сует голову Дурды-ага в солому, пытаясь задушить его. А я, словно кто-то отнял у меня все силы, лежу в полове и не в состоянии встать. И вдруг, я увидел вилы. Схватил их и, целясь в голову дезертира, лежащего над Дурды-ага, опустил их. Большого вреда бандиту я не причинил, слаб был мой удар, но дезертир выпустил Дурды-ага и соскочил со стога. Он не сразу понял, что винтовки нет за его плечами, она была в руках у слепого. Дурды-ага направил винтовку на дезертира:

— Прощайся с жизнью, мразь! Тебе нужны лошади, да!?

Дезертир видимо забыл, что Дурды-ага слепой, с неистовыми проклятиями он кинулся в сторону оврага.

Из правой руки Дурды-ага сочилась кровь.

— Удрал, мерзавец! — сказал Дурды-ага.

— Удрать-то он удрал… — сказал я. — Но вот у вас кровь на руке.

— Чепуха, — Дурды-ага улыбался. — Видел какой трус этот дезертир. Не сумел одолеть слепого и мальчика. А мы еще хотим, чтобы такие защищали Родину.

Пока мы переживали случившееся, наши лошади не теряли времени: они спокойно стояли в стороне и ели обмолоченное, но еще непровеянное зерно.

— А где лошади? — встревожился Дурды-ага.

— Они жуют… — беспечно ответил я.

— Отведи их быстро к шалашу. Теперь их нельзя поить, раздует.

Вот почему мне не удалось съездить верхом в село и покрасоваться. Обидно!

Я вскипятил чай, и мы с Дурды-ага пили его неспеша, с наслаждением. После перерыва я опять запряг лошадей, я стал давать круги вокруг стога. На душе было тяжко.

— Что примолк, Нургельды-джан? — Дурды-ага почувствовал мое настроение.

— Так, просто… — я и сам не знал, что со мной.

Дурды-ага хотел подбодрить меня и попросил спеть какую-нибудь песенку. Я спел одну и другую, но это не помогло. Я очень хотел увидеть папу или хоть вспомнить его лицо, но впервые за целый год мне это не удалось.

«Почему же он не пишет? Может быть у него нет карандаша или бумаги? Ведь другие папы пишут. Или…» Я побоялся продолжить свою мысль. Каждый вечер, возвращаясь домой я верил, что Меретгельды кинется ко мне с радостной вестью. Каждый вечер жду и — напрасно! Прихожу домой, ем хлеб с квелым молоком, ложусь, а наутро на молотьбу. Вот и все.

Ждите писем

1

Однажды, вернувшись с тока, я увидел, что двор нашего дома пуст. А ведь в середине лета в наших краях люди почти не заходят в дома, особенно по вечерам. Ужинают во дворе и там же ложатся спать. С плохим предчувствием я вошел в дом.

— Добрый вечер, — сказал я. — А почему свет не горит?

— Это ты, Нургёльды, дорогой, — услышал я из темноты голос моей бабушки. — А и правда — надо лампу зажечь.

Сердце мое, кажется, перестало биться. Случилось что-то непоправимое. Глаза медленно привыкали к темноте, и я не сразу увидел, что на кошме недвижно лежит мама, а рядом с ней так же недвижно сидит Меретгельды.

Я притронулся к подушке и мама, схватив меня за руку, потянула к себе. Боже, как она похудела, моя бедная мама, кожа да кости.

— Что у тебя болит? — спросил я, голос мой звучал хрипло. Меретгельды подошел ко мне, а бабушка безуспешно чиркала спичками.

— Вот теперь кончились спички… — сказала она. — Иди, сынок, принеси от нас, они лежат рядом с очагом.

— Папа наш… — зашептал мне в ухо Меретгельды.

— Что папа?! — я потряс его за плечи.

— Эх, ягненок мой, сломали хребет всей нашей семье… — сказала бабушка и заплакала.

— Я всегда молилась богу, чтобы он сохранил всех, а среди них и моего сына…

Я изо всех сил прижал к себе маму. Тело ее было беспомощным и легким. Я говорил какие-то слова утешения и, слушая их со стороны, понимал, что говорю неправду. Мама плакала все сильней и на моих глазах тоже были слезы. «Что же гадалка? Вот бы спросить ее». От этих мыслей мне стало еще горше и я зарыдал во всю.

Я вышел во двор, следом за мной, оставив плачущих женщин, вышел и Меретгельды.

Луна была полная, ясная, с полей дул прохладный ветерок. И тут я увидел падающую звезду. Она сорвалась с небосклона где-то на западе и, все убыстряя движение, исчезла во тьме бескрайнего неба.

У каждого в небе есть своя звезда. Когда приходит к человеку смерть, его звезда падает на землю и сгорает. Об этом я часто слышал от старших.

— Неужели та была папина звезда? — Меретгельды жался ко мне.

— Теперь он никогда не приедет?

Я ответил брату то, что хотел бы услышать сам.

— Обязательно приедет. Только задержится немного..

— Но ведь папин командир написал маме, что он погиб? — сказал братишка.

— Бумага все стерпит! — успокоил я брата. — Папа приедет, обязательно!

— Когда? Завтра? Послезавтра? Когда?

Брат настаивал, будто это я задерживал папу в пути. На душе было тяжко. Надо было сразу прекратить этот разговор.

— Завтра приедет! — сказал я, но подумав, что завтра слишком близко, я поправился. — Нет, он приедет через месяц…

— Почему ты сказал сначала, что завтра, а теперь говоришь — через месяц? — спросил брат и ударил меня поддых так, что я задохнулся и, схватившись за живот, присел. А Меретгельды, не оглядываясь, пошел к дому. Он плакал навзрыд.

— Он не любит папу! Не любит! Говорит, что приедет через месяц. Он не хочет, чтобы он приехал завтра…

В тот день я не смог