— Что, теперь тебе надоел и папа? Где твои просьбы?

— Если бы с молитвами было связано его возвращение, он давно бы был дома, — сказал я нехотя. — Бесполезно все это.

— Этого я от тебя не ожидала, — тихо сказала мама. — Запомни крепко-накрепко одно: в тот день, когда ты забудешь отца, считай, что ты убил его собственными руками. Отцы живут в своих сыновьях.

Мне хотелось перебить маму, сказать ей, что папа живет в моем сердце, а молитва тут ни при чем. Но она, махнув на меня рукой, добавила:

— И твои дети не должны забывать этого!

Хотя я и не посмел откровенно ответить маме, она поняла мои мысли. Она вытерла слезы с глаз и сказала:

— С тобой творится что-то неладное. Ты отдалился от дома. Кто науськивает тебя?

Мама знала, что никто не науськивает меня. Она просто сказала это в сердцах. Но то, что я витал вне дома и села, было правдой. И правдой было то, что мама в последнее время все больше и больше привязывалась ко мне, казалось, что со мной ей ничего не страшно. А мне хотелось учиться в средней школе в районном центре, очень хотелось. Только ей я не смел говорить об этом. Уйти, оставив ее, не мог, да и что скажут люди: «Ушел, бросив свою горемычную мать».

Вот уже три месяца, как начался новый учебный год. Я совсем простился со своей мечтой и вышел на полевые работы. Рубили мы кусты хлопчатника и собирали их в кучи. Потом с веток срывали нераскрывшиеся коробочки все до единой, чтобы в течение долгих зимних месяцев извлекать из недозрелых коробочек недозрелое хлопковое волокно, вернее, недозрелую мокрую вату. Но то, что работать приходилось рядом с Дурсун, скрашивало эти дни. Как-то в обеденный перерыв Дурсун с горечью сказала мне слова, которые очень сильно повлияли на меня.

— Я так верила, что ты будешь учиться и дальше, станешь образованным человеком. Видно, силы воли не хватило, да? Нужно было бы тебе попытаться.

Не знаю, что больше всего убивало меня: жалость или разочарование. И жалость и разочарование были в словах Дурсун и в ее взгляде.

— Не могу оставить маму одну, — сказал я.

— А брат твой? — Дурсун посмотрела на меня пристально. — Тоже ведь уже не маленький! Вот моя мама, действительно, одна без меня не сможет, ей не с кем словом перекинуться. А у тебя это просто отговорка.

На следующий день я не вышел на работу. Дурсун наверняка ждала меня, но именно ее я не хотел видеть. Я лежал дома, как больной, а после полудня решил пойти к Овезу. Он был помощником кузнеца, мог уже делать серпы, ножи. Я завидовал ему — кузнечное дело достойная работа для молодого парня. А что я? Подсобник. Да и не только я, наверное все в селе думали так.

По пути к Овезу мне встретился председатель. Он ехал верхом.

— Ну как, окончил учебу? — спросил он, хотя именно этими словами спрашивал меня уже не однажды.

— Давно, вы же знаете, — ответил я, надеясь, что он хочет дать мне подходящую работу.

— У меня есть одно предложение, — сказал председатель, спешившись, и я понял, что предложение у него серьезное. В мечтах я уже побывал не только в школе районного центра, но и в городе, в столице республики и даже в Москве.

Председатель положил руку на мое плечо.

— Да и домашним будет подмога.

Эти слова председателя заставили меня сразу распрощаться с мечтой об учебе. Наверное, я бы заплакал, но председатель продолжил:

— Сейчас нам нужен толковый и сильный человек для работы в песках… Отправляйся-ка ты туда! Есть у нас одна отара в плохом состоянии, много больных, хромых. Надо спасать скот. Будете пасти возле колодца. Поработаешь там год, выпишем тебе премию — одного ягненка! Ну, как?

Я начал было ссылаться на маму, что она не отпустит меня. Но председатель не дал мне договорить:

— Такие парни не должны сидеть возле своих матерей, как девочки. У мужчины должна быть подобающая работа. Поедешь в пески мальчиком, вернешься мужчиной. Уважать тебя будут. И заработок.

«Если мама узнает, что мне дадут ягненка за один год работы, то она согласится отпустить меня», — подумал я. «А Дурсун я скажу, что еду на работу в пески, и не упомяну, что придется пасти хромых и больных овец. Все знают, что пустыня это место, где могут работать только храбрые и выносливые люди».

Когда я пришел к Овезу, он сразу увидел, что я в хорошем настроении.

— Что сияешь, как ясный месяц?

— В пески еду! Буду пасти овец.

— Ты что, знаешь, как это нужно делать? — спросил Овез. — Погубишь ты их всех, накормишь, чем не надо или разбегутся они у тебя. Тебя же еще и судить будут.

«Странно», — подумал я, — «слышать такие слова от друга, однако в спор не вступил». Мы взяли лестницу и тем же путем, что и раньше, направились в библиотеку. Книги я отбирал по одной и подавал Овезу, стоящему наверху в оконном проеме. Как сейчас помню эти книги: «Мать», «Поднятая целина», «Как закалялась сталь», «Овод»…

Овез, не глядя, сбрасывает их вниз. Хотелось крикнуть: «Что ты делаешь?! Это же книги! Книги! Это святое!» Но я почему-то удержался. Наверное, меня удержал страх, что Овез уйдет.

А книг мне надо было много, очень много. Я представил себе, как один в бескрайнем просторе пустыни я буду сидеть у костра и читать. Хорошо горит сухой саксаул, ровный жар идет от костра. Я читаю книгу и знаю, что у меня их еще полмешка.

Разговор с мамой о поездке на работу в пески начал я не с ягненка, которого обещал председатель, а с овечки. Но слово «пески» прозвучало для нее, по-видимому, неприятнее слова «война». В гневе она швырнула к дверям пряжу, над которой сидела. Это выражение крайнего гнева, означающее, что я понес от нее тяжкое телесное наказание. И это правда было тяжко видеть, лучше бы она побила меня по-настоящему.

На следующий день к нам пришел Курбан-ага. Прежде я встречал его у Овеза. Курбан-ага был вожаком каравана и в одном лице исполнял должности и начальника и подчиненного, так как у него в подчинении никого, кроме верблюдов не было. Работа у него была тяжелая и прозаическая, возчик, только не на телеге, а на нескольких верблюдах. Курбан-ага стал успокаивать мою маму, говоря, что в песках я сделаюсь настоящим человеком