он сказал, что Елбарса лучше пристрелить, чем он так мучается. А мне его было очень жалко. Как можно пристрелить своего товарища, столько лет верно прослужившего тебе, умного, как человек? Не так ли? А? — спросил он, смотря на меня в упор. Он хотел чтобы я подтвердил его слова.

Что ж, и мне хотелось услышать о его добрых делах, чтобы убедить себя, что этот человек не так уж и плох. Может быть, у него много добрых дел.

Чернявый человек… Я пишу так, потому что не хочу называть его имени. Имя это распространенное, его носят многие хорошие люди, и они могут огорчиться, узнав, что у них был такой злой тезка. Вообще о злых людях писать не хочется, да что писать — говорить и то тяжко, в разговоре вспомнится и сразу настроение пойдет насмарку. Поэтому взрослые люди своим детям и внукам больше любят рассказывать о добрых людях, о добрых делах, о доброте. А если ребенок, который ничего никогда не слышал о зле, вдруг встречается со злом нос к носу, если перед ним во весь рост встанет плохой человек? Легче ему будет от того, что он и не слышал о зле? Не растеряется ли, не струсит так, как я вначале струсил перед Аннамурадом?

Во всяком случае, вторая встреча с плохим человеком, хоть и была горькой, но понял я злыдня быстрее, и душу мою он огорчил сильно, но не поранил. Нет, о зле детям говорить надо, потому что одолеть его можно только, когда оно так прямо злом и названо.

Итак, чернявый продолжил свой рассказ про Елбарса. Он говорил спокойно, с достоинством, в голосе его было много самоуверенности и довольства и было видно, что он до сих пор с удовлетворением вспоминает о своем поступке.

— И вот как же быть? Пристрелить? Я горжусь, что нашел легкую смерть для Елбарса. Ты даже никогда не догадаешься, как ловко я придумал. Я отлично знал повадки этого пса! Понимаешь? Я позвал его вон за тот холм и еще — дальше, куда не доносится человеческий голос. Елбарс бедняжка плелся за мной из последних сил, со стонами. Наконец бедняга упал…

Я подумал, что этим и кончится история, которую слушал я с такой тревогой. Но чернявый оказывается еще на приступил к главному в своем замысле.

Сдвинув шапку себе на лоб, он продолжил:

— Как только Елбарс упал, я бросил ему к ногам старый дырявый кувшинчик, который я специально взял с собой для этой цели!

В этом месте рассказа я подумал: «Зачем он взял дырявый кувшин? Вода из такого кувшина вытечет. Лучше бы он взял миску, собаке удобно было бы лакать воду».

Но я поспешил с выводом об ошибке чернявого. Он радостно продолжал рассказ, подтверждающий то, что он любит животных не меньше, а больше, нежели многие другие люди.

— Я-то ведь знаю, что Елбарс и под страхом смерти не покинет ни одной, пусть и никчемной, вещи чабана. У него было такое понятие, что он должен охранять оставленную чабаном вещь до самого его возвращения! Посмотрел бы ты на него! Вот как я, хан, поступил с собакой, которую чабан решил пристрелить… Понимаешь? Нет, ты понял?

Я понял. Я много понял тогда, и когда чернявый у своего очага собирал гостей и угощал их, я ничего не брал из его рук.

Всю зиму я пас отару больных овец, многих выходил, и опытные чабаны хвалили меня. И верблюд мой поправился к весне, которую никто так не ждет, как ждут ее пастухи, живущие вдали от дома. Весна пришла сразу на небо, на землю, отразилась в наших глазах, расцвела цветами и пахнула на все живое своим живым дыханием.

Одно огорчало меня той весной. Очень часто в моих ушах слышался жалобный и тихий писк четырех щенят, я невольно глядел по сторонам и видел круг от того костра, видел тяжело раненого Елбарса, до последнего вздоха охранявшего дырявый кувшин. Как ждал он хозяина, как мерещилось ему, что идет, идет к нему человек.

Даже прочитанные мною книги не радовали меня. Наоборот, онп углубляли мою печаль, обостряли ее. Я все сильнее хотел покинуть пустыню, и книги, кажется, поддерживали меня в моем решении. Они говорили: ты мало знаешь, а в мире так много интересного.

— Ты стал человеком, — однажды сказал мне старший среди чабанов Кертык-ага, и я понял, что он имеет в виду, ведь я вроде бы был человеком с самого своего рождения.

— Ты стал человеком, — сказал он, и я понял: не в том дело, что не боюсь по ночам выходить из дома, не в том, что могу спасти скот от непогоды и защитить от волков, не в том, что могу постоять за себя и готов вступиться за слабого.

Чтобы называться человеком, надо владеть всем, о чем я сказал и еще очень и очень многим, надо всегда стремиться к этому, и этот, кто делает это каждый день и есть человек…

— А путь совершенства очень долгий путь. Он равен жизни, — сказал Кертык-ага, а я понимал, как хорошо, что на этом пути были месяцы, проведенные под высоким небом на бескрайней земле моей Родины.

Средн чабанов и их помощников Кертык-ага выделялся не только своим пониманием жизни вообще, но знанием тысячи тысяч самых простых практических вещей и законов природы. Он никому не навязывал своих знаний, никогда ни на чем не настаивал и никого не наставлял. Желающий слушать, мог слушать его рассказы о том, как растет саксаул и верблюжья колючка, как искать воду в безводной пустыне и как вести себя, если попал в снежный буран или песчаный смерч. Он замечательно точно предсказывал погоду, а в степи знать о ней вперёд куда важнее, чем в городе. Характерно, что и о людях и о природе он никогда не судил по одной примете или черте, ему требовалось сопоставить все.

Многое из наблюдений Кертык-ага о погоде я записал тогда в тетрадь.

Он говорил, например, так: если листья саксаула опадут позже обычного, то зима будет суровая. Если зимой образуются ледяные сосульки на ветвях саксаула, то весной будет много травы. Если в середине зимы на ветвях саксаула появится иней, то в течение недели не будет осадков. Если ранней весной овцы и козы с удовольствием едят листья саксаула, то на следующий день пойдет дождь. Если саксаул расцвел позже обычного, то зима будет поздняя. Если летней ночью увидишь среди стеблей саксаула прогуливающегося тушканчика, то