Мама молчала. Ее молчание я принял за знак согласия.

— Если завтра будет хорошая погода, то утром двинемся в путь, — сказал Курбан-ага, обращаясь ко мне. И хорошо, что он сам начал разговор, а то я не знал, когда и с кем нужно было мне выехать. — Запомни, ноги должны быть в тепле. Бери сменное белье. Хлеба не старайся брать с собой, привыкнешь к чабанскому хлебу, выпеченному в золе, больше другого не захочешь!

Все мои заботы отныне заключались в том, чтобы определить, какую погоду Курбан-ага считает хорошей. Неделю назад прошел сильный снегопад, и снег не таял, а уплотнился и лежал на солончаках тонким ломким слоем, словно высохшая глиняная черепица.

Мама все молчала, хотя вроде и дала согласие на мой отъезд. Молча, торопливо делала она хозяйственные дела. Она всегда поступала так, когда сердилась.

На следующий день рано утром, собрав свои вещи в мешок, я пришел к дому Курбан-ага. Меретгельды сопровождал меня и это мне нравилось, но оказалось, что вслед за нами из дома вышла мама. Это меня огорчило. Видимо она до сих пор считает меня мальчишкой. А вдруг Курбан-ага разочаруется во мне, скажет: «Ты, оказывается, маменькин сынок. Зачем такие в пустыне?»

Курбан-ага вышел из дома. То ли снежная пыль попала ему в глаза, то ли свет был ярок, но он долго щурился, моргал, а потом, запрокинув голову и придерживая папаху рукой на затылке, долго всматривался в небо, следил за движением облаков, идущих с севера. Наверное отменит поездку, подумал я. Но Курбан-ага подошел к верблюдам и начал седлать их. Я решился подойти и начал ему помогать. Вот тут и наступила одна из самых тягостных минут. Мама стала просить за меня:

— Он никогда ранее не ночевал вне дома… Прошу вас, последите за ним сами. Я вручаю его аллаху в небе, а вам на этой земле… Пусть не обижают его, пользуясь тем, что он без отца…

Я смотрел на нее сердито и умоляюще, но она делала вид, что не замечала моего взгляда и меня самого в упор не видела. Я взмолился:

— Мамочка! Зачем ты меня позоришь! Что я, ребенок что ли!

Курбан-ага улыбался, но ничего не говорил. Мама хотела сказать, что-то еще, но я нарочно перешел на другую сторону верблюда. Я знал, что она скажет «не делай этого, не делай того, будь осторожен…» Очень мне не нравилось, как она сейчас себя ведет! Я готов был заплакать от обиды, но тут вдруг увидел слезы, катившиеся по ее щекам. И я понял, что все мои горести, все мои огорчения и неприятности всегда будут мельче и легче, чем те, что переживает мать. А она нашла в себе силы, чтобы последние слова сказать с достоинством.

— Ты не думай, сынок, что мама отправляет тебя в пески с легкой душой. Не будет мне теперь ни сна, ни покоя.

И так она говорила эти слова, что я подумал, не бросить ли мне эту затею с песками. Нет, что-то помешало мне поступить так. А Курбан-ага что-то все мешкал, то то, то — другое вспоминал, тянул.

Наконец-то вывели верблюдов из загона. И вот я сижу на переднем верблюде, а Курбан-ага впереди на осле. Мама и брат остались позади, смотрят вслед. Я стараюсь реже оглядываться, но знаю, мама до сих пор плачет, она стоит как вкопанная и не обращает внимания на Меретгельды, который ей что-то говорит, дергает ее за руку…

2

На верблюде раскачивает, как на волнах. Вот проплыла мимо наша школа. Я вспомнил Дурсун. Так и не сумел я сообщить ей о своем отъезде. Обрадовалась бы она пли огорчилась, услышав про это?

А на голых серых ветках деревьев, растущих вдоль арыка, сидели черные вороны.

Проехали мимо хлопковых полей.

Остались позади пасущиеся вдоль этих полей овцы.

Не верится, что я еду в пески. Так и кажется, что кто-то, встретив нас в пути, вернет. Или Курбан-ага решит вернуться, сказав, что забыл нечто важное.

Идут верблюды, привыкаю я к качке и вижу, что снег лежит толстым слоем. Вначале, когда дороги были людные, под колесами многочисленных повозок, под копытами лошадей и осликов снег, смешавшись с землей, растаял, и путь наш черной лентой тянулся по нетронутой белизне. Но кончились езженные дороги, и мы поехали по сплошному белому полю. За нами, словно сургучные печати остаются на снегу вмятины верблюжьих ног. Белое, белое, белое — до горизонта. Сначала было интересно, а потом в какой-то миг стало страшно, от того, что глазу не на чем остановиться. И тут же впервые я понял, что значит разлука, о которой слышал в песнях. Разлука с мамой, с которой не разлучался никогда, с бабушкой, с Дурсун, с Овезом. Даже с Атамурадом.

Я вздохнул, и Курбан-ага, кажется, услышал мой вздох, хотя ехал на десять шагов впереди и в шапке, закрывающей уши. Услышал или угадал, сказал мне:

— В нынешнем году будет раздольно для диких зверей в пустыне, — он, отворачиваясь от встречного ветра, шмыгнул носом. — Да, благодать им…

Курбан-ага, не докончив фразу, огрел ишака плетью, поплотнее запахнул шубу, уселся удобно. В это время я вспомнил, что мне сказала мама: «На верблюде ехать холоднее. Сел бы лучше на ишака». Я тогда не понял, к чему она говорит, точнее, не старался даже понять. Теперь я убедился, что мама была права. Верблюд раза в два выше ишака. В такие снежные, морозные дни внизу, поближе к земле ветра меньше, гораздо теплее. Ноги мои начали коченеть. Из носа текло. Почему же Курбан-ага сказал, что диким зверям будет раздольно? А нам, людям как? — подумал я.

Курбан-ага ехал молча и мне не оставалось ничего, как только молчать. Кажется, стоит мне раскрыть рот, и все тепло из меня вылетит одним дыханием.

Начало темнеть, когда мы доехали до первого колодца. Курбан-ага сказал, что доехали до колодца, и я просто повторял его слова. А вообще эта местность никак не походила на местность, где находился колодец. В селе вокруг колодцев всегда было многолюдно, как в праздники. Женщины и девушки с ведрами в руках обязательно были рядом и смотрелись как неотделимые части колодца. А коровы, лошади, овцы и ишаки тоже никогда не удалялись от него. Мама говорила мне: «Если зимой напоить скот из арыка, то они непременно заболеют. Нужно поить из колодца. Вода в колодце теплая». В зимние месяцы мы и