на следующий день жди жару. Если в начале осени, в прохладный день увидишь муравьев на ветках саксаула, то готовься к суровой зиме. Если осенью будут грибы под саксаулом, то зима будет очень поздняя-Там, где высох саксаул, не копай колодец — воды не найдешь…

Это только часть записанного мной, но я уверен, что в целом эти народные приметы достойны самого серьезного научного анализа. Так я думаю сейчас, но уже тогда мечтал составить книгу из наблюдений Кертык-ага, чтобы чабаны всего мира ходили бы с ней по пескам, как с путеводителем.

Кертык-ага никогда не раздражался и готов был повторять одно и то же столько, сколько надо, чтобы объяснить и понять. Однажды он поручил мне пойти и собрать в загоне верблюжью шерсть. Я не понял, как это сделать. Он повторил:

— Возьми мешок и пойди собери в загоне верблюжью шерсть!

— Какую шерсть? — опять спросил я, а про себя возмутился: кто же это мог разбросать в загоне шерсть?

— Разве ты до сих пор не знал, что шерсть верблюда не стрижется? — и только улыбнулся. — Верблюда никогда не стригут. Если его постричь летом, то он будет страдать от жажды. В жару он сильно потеет, расходуя на это запасы воды. И пиши пропал! А если его постричь зимой, то он замерзнет, заболеет чесоткой. Лучше не иметь верблюда, чем иметь часоточного. Понял?

Я и после этого не понял, когда же стригут верблюда, но все же сказал:

— Понял…

— Никогда не стесняйся сказать, что не понял или не знал. Верблюда не стригут никогда. Шерсть сама опадает. Ее просто нужно подбирать, а своим качеством верблюжья шерсть несравнима ни с какой другой.

Не забыть мне и такой случай. Это было в первые дни моего пребывания в песках. В кошаре я был самый молодой и поэтому мелкие поручения приходилось исполнять в основном мне. Кертык-ага как-то сказал:

— Принеси-ка сухого саксаула.

Я в темноте не нашел заготовленных дров и направился к саксаулу, растущему невдалеке. Какая разница! Сухие плети, похожие на свившихся змей, а какая из этих плетей живая, а какая уже высохла, кто знает. И те и другие ломались с сухим хрустом, поди разберись…

Я принес охапку саксаула к очагу. Кертык-ага молча подбросил их в огонь. А на следующее утро, когда мы угоняли стадо на дальнее пастбище, он повел меня к зарослям саксаула.

— Не ломай первый встречный саксаул на дрова. Стыдно! Сначала узнай, живой он или нет, — сказал он мне.

— А разве можно это узнать?

— Не ты один, многие не знают об этом, — сказал Кертык-ага спокойно. — Большого секрета здесь нет. Вот посмотри, — сказал он, приложив ухо к стволу саксаула, словно врач выслушивает сердце больного. — Живой! Иди, послушай и ты! Это же самая настоящая музыка.

Я приложил ухо к стволу саксаула, ужасно боясь не услышать музыку, о которой говорил Кертык-ага. Но опасался я напрасно. Внутри мертвого на вид дерева я услышал мелодичный звон, сходный с нежным звучанием дутара.

— Это поют соки жизни, — объяснил Кертык-ага.

Я не знал тогда, что поэзия это жизнь, что жизнь чистая и высокая только и может породить на свет все виды искусства. И если сегодня я иду по своей родной земле и вдалеке от Родины за многими морями, я знаю, что в каждой травинке, в каждом древесном стволе, будь то пальма или баобаб., в каждой горе и даже в камне, лежащем за обочиной шоссе, есть жизнь, услышать которую дано не каждому.

И как ни велика была моя любовь к книгам и к книжному знанию, но временами я отказывался от своей мечты учиться, и слова Кертык-ага: «Из тебя выйдет хороший чабан» казались мне важнее, чем слова: «Из тебя выйдет поэт».

Ночами, лежа на кошме под открытым небом, я смотрел на звезды, следил за луной, совершающей свой путь над спящим миром и думал: не остаться ли мне здесь?

В конце августа, перед самым началом учебного года, я вернулся в село. Почти трех месяцев не хватило мне до круглого года и потому я не смог получить ягненка, которого мне обещали в премию. Но я не очень сожалел об этом. Теперь, по дороге домой, я все больше, все отчетливей понимал, что буду учиться. Лишь бы до дома доехать, лишь бы дома все было хорошо. А маму я уговорю, уговорю обязательно.

Совсем близко дом, полдня пути осталось, и тут одолели меня сомнения, перешедшие в мрачную уверенность, что не отпустит меня мама, не отпустит, конечно, не отпустит.

И листья деревьев, растущих близ арыка, говорили мне: «Не отпустит, не отпустит!» Камыши и травы, раскачиваясь на ветру говорили: «Нельзя! Кто ты, если можешь бросить свою маму?» И лягушки вторили им: «Какими глазами посмотришь ты на людей, если оставишь свою маму?» И огорчало меня не то, что еду без ягненка, а то, что никакого мало-мальски достойного подарка не везу. Если бы я приехал домой весной, то мог бы принести с собой грибов, сладких кореньев… А сейчас в знойной пустыне не было ничего, чем можно было бы порадовать домашних моих. Впрочем, братишка был на седьмом небе от счастья, когда я перед ним высыпал целую горсть альчиков. Я не думал, что он так обрадуется.

Мама достала из сундука припрятанный для меня сушеный урюк, разрезала дыню, принесла виноград. Неведомо откуда появилась два кусочка сахара, она дала их мне в руки.

На слабых своих ногах, семеня и прихрамывая, пришла бабушка. Она почти ничего не могла сказать; смотрела на меня, плакала, промокала слезы платком, но они лились по ее впалым щекам.

Мама не плакала, не суетилась. Она словно ждала чего-то, а Меретгельды, играя альчиками, сообщил мне:

— Знаешь, что Овез поехал поступать на курсы трактористов.

— И Атамурад поехал в город учиться, — добавила бабушка.

И ты поедешь учиться? — спросил брат. — Поезжай, а!

Я погладил его обросшую головку. Он, словно кошка с мороза, прижался ко мне и попросил:

— Поезжай, а? Я буду хвастаться: «Мой старший брат учится в городе».

— Куда же я поеду, — сказал я то, что думал. — Какими глазами я буду глядеть на белый свет? Ведь я не могу оставить одних маму, бабушку, тебя…

И тут вмешалась бабушка:

— А мама твоя твердила, что пошлет тебя на учебу, как только вернешься.

Это было совершенно неожиданно для меня. Неужели мама и впрямь говорила об этом. Я посмотрел на нее. Она кивнула. Она даже улыбнулась.

— Поезжай, сынок! Как вижу, ни одна мать