У колодца, где остановил свой караван Курбан-ага, стоял очень просторный загон. Внутри загона было пусто, только в одном углу валялись сухие ветки да верблюжьи яблоки. Видимо эти яблоки оставил верблюд Курбан-ага в прошлые заезды, так как верблюд, на котором сидел я, привычно подошел именно к этому месту.

Курбан-ага спешился и посадил моего верблюда на брюхо. Я слез на землю и хотел пройтись, но неожиданно упал. Я попытался встать побыстрее, пока этого не заметил Курбан-ага, но опоздал… Курбан-ага подал мне руку:

— Отсидел ноги. Это с непривычки ездить на верблюде бывает, — сказал он спокойно, чтобы я не смущался!

Курбан-ага подвел верблюдов к вороху сухих веток и исчез в снежной полумгле. Смотрю, он уже собирает дрова. Он работает, а я только еще ноги разминаю, ходить учусь заново. Наконец я сумел пойти ему навстречу.

— Вот это и есть сухой саксаул! — сказал он и рванул к себе огромный, словно верблюжья нога, ствол. И здоровая лесина, с виду без особого усилия вместе с корнями оказалась в руках Курбан-ага. Оказывается, собирать саксаул пустяшное дело.

Курбан-ага завернулся в свою овечью шубу, а мне дал войлочную накидку. Я плотно закутался в нее и улегся возле костра. Мама, я все чаще думал про нее, была права, наставляя меня всегда ноги держать в тепле. И правда, стоило мне отогреть, ноги, подвинув их ближе к огню, как и на лбу выступила испарина. Но если мерзли ноги, холодно становилось всему. Нет! Ноги ближе к огню…

Я разомлел, потянуло ко сиу.

Первая моя ночь вне дома. Подумать только: в пустыне, возле какого-то колодца!

Я спал, просыпался и снова засыпал. Мне казалось, что кто-то заглядывает через загородку загончика. Казалось, что в темноте светятся какие-то огоньки, крохотные и все парами. Временами слышен какой-то неведомый мне шум. Сквозь сон я вглядывался в лицо Курбан-ага. Он спокойно спал. Его ничто не тревожило.

Ночью облака свернулись, будто собираясь согреться у нашего огня, нависли над нами, а потом, по мере убывания огня в костре, они, будто прозябнув, направились в сторону нашего села. Теперь в небе ярко светились звезды. Они светили ярче и были крупнее, чем звезды над нашим селом. От них исходил свет яркий, холодный и дрожащий, будто они тряслись от холода и готовы были кинуться к нам, ко мне и к Курбан-ага.

На рассвете следующего дня наш маленький караван продолжил свой путь. Курбан-ага, ни словом не упомянув, как я замерз вчера, сегодня молча завернул мои ноги шерстяными мешками. Он ничего не забывал этот молчаливый Курбан-ага, ни того, что видел, ни того, что слышал, ни того, что сам говорил.

— Я вчера сказал, что диким зверям пустыни в этом году будет раздольно, — начал Курбан-ага с присущей ему неторопливостью.

— Да, да… — подтвердил я, одновременно давая знать, что я не сплю и слушаю его.

— Теперь сам видишь, почему я так сказал?

Я ничего не видел, подумав, что я мог пропустить незамеченным что-то важное, оглянулся по сторонам. Не увидев ничего такого, что могло бы свидетельствовать о будущей беззаботной жизни диких зверей, я решил молча дожидаться пока Курбан-ага сам не закончит свою мысль. Через некоторое время он сказал:

— В этом году осень была щедрой на влагу. Саксаул, селин и евшан[12] выросли больше, чем весной. Растения пустыни сплошь были зелеными, и спины джейранов лоснятся от жира. Зайцы стали величиной с козлят. Степные крысы и тушканчики, от изобилия зерновых, ужасно размножились, их тьмы и тьмы на каждом шагу. А изобилие зайцев и грызунов для лисиц и шакалов сама благодать…

Рассуждения Курбан-ага были интересны, но мы вступили в барханную часть степи. Песчаные холмы вокруг сколько видит глаз, но сколько ни выискивай, никогда не найдешь двух похожих. Песок и ветер определяют форму барханов, песок и ветер, но сколько надо фантазии, чтобы создать такое разнообразие. Ведь и описать эти различия и то сложно. Барханы — дети пустыни, и близнецов очень мало. Было только начало зимы и потому особенно хотелось поскорее увидеть весеннее разноцветье многих тысяч бесконечно разнообразных цветов, названий которым не нашли даже чабаны. Я думал о зверушках, птицах, ящерицах и змеях пустыни… Увидеть бы их, скорее бы растаял снег. И вот ведь что бывает, когда мечтаешь: шли мы по первому снегу, а в глазах представлялось, как тает последний снег и как сразу же вслед за ним расцветут цветы.

Зимний день короче посоха, опять начало темнеть, и я заскучал. Молчаливость начальника каравана вызывала уважение, но огорчала. «Сколько можно молчать, — подумал я, но тут же сообразил, — а с кем ему говорить, если он обычно один со своим караваном. Степь не любит болтливых людей, и болтливые люди не любят степи».

Мерно шел наш караван. Я привык к качке на верблюжьей спине и внутри меня, как росток сквозь косточку урюка, вот-вот должна была проклюнуться какая-то мелодия или даже целая песня.

Мерно идет караван, и я вижу, что ослик моего караванбаши вроде бы выше стал… Нет, просто мы поднимаемся в гору. Да, это не бархан, как холм, это пологая, но очень большая гора, сложенная из песка. И чем выше мы взбираемся на эту гору, тем сильнее ветер, пригибает он сухие стебли, торчащие из-под снегу, сметает белую крупу с гребней барханов.

Красиво и немного страшно. Я вспомнил рассказы нашего учителя географии о путешествиях, о снежных вершинах Кавказа. А может быть, на Кавказе какой-нибудь учитель еще интереснее рассказывает грузинским ребятам о нашей туркменской земле. Я давно заметил, как много зависит от самого рассказчика. Один и о великих делах рассказывает скучно, а другой про мелочи говорит, а слушаешь — не оторвешься.

И вот мы перевалили через вершину той большой песчаной горы, ветер стал мягче и сразу же степь зазвучала: на все лады лаяли собаки, блеяли овцы.

В снежных сумерках я увидел отару овец, три хижины, вокруг них загоны с верблюдами. Курбан-ага по-прежнему молчал, а мне бы так хотелось услышать от него: «Приехали». А может, мы не приехали? Может, это стойбище соседнего колхоза, его стадо, его люди?

Вскоре я убедился, что мы все-таки приехали туда, куда ехали. Я полагал, что нам должны обрадоваться и даже кричать «Ура!» Вскоре мне пришлось убедиться, что люди пустыни берегут не только свои слова, но и свои чувства. Нас не обнимали, не целовали, а только вежливо поздоровались и тут же принялись разгружать верблюдов, а потом отвели