они из прекрасного рода и искусны превыше всяких похвал. Поистине им нет равных во всей вселенной. Если не они — избранники, достойные восседать на восточном ложе{208}, то кто, спрашиваю я тебя? Да и что ты умеешь сам, коли дерзаешь соперничать с ними? Слов нет, изрядно ты поразвлек Нас своим скудоумием!

Человек с достоинством поднялся и сказал:

— Вы не правы, Ваше величество. Духи, повелевающие горами и водами, сильны и всемогущи в пределах своих владений, но не более того. Чем иным, как не хитростью и хвастовством, добились они столь лестного о себе мнения? Сколь ни высока гора, люди восходят по ней до вершины; сколь ни велико море, но корабельщики, соревнуясь друг с другом, переплывают его от берега и до берега: Познанья и ум, царящие во вселенной, суть познанья и ум единого властелина. Горы беспрекословно исполняют назначенный им долг; реки не смеют нарушить предначертанное им течение. Если недруг притаился, как заяц, в горах или скрылся, подобно киту, в отдаленном море, против него посылают умудренного науками мужа либо полководца, славного ратным искусством. Войска ныне строят в боевой порядок, наподобие змея с горы Чаншань{209}, а движение армий могуче, словно течение рек Цзян и Хань{210}. Горы могут стать вровень с землей, а хребты — превратиться в долины; разбушевавшуюся воду можно утихомирить, бурливым речным потокам преградить путь. Оглянитесь: реки смиренны, горы невозмутимы, повсюду царит покой. Река Хуанхэ подобна поясу, а гора Тайшань — точильному камню{211}. Пять вершин и Четыре реки{212} хранят вассальную верность. Кто посмеет противиться восходящему на вершину гор, одолевающему пучину моря, дабы выразить преданность Небу?! Император, Сын Неба, владеет всем видимым миром, Императрице подвластны душа и нутро всего сущего, им — все плоды земли и дары моря, все вкуснейшее, сладчайшее, драгоценнейшее. Кто ж после этого станет слушать черпак, кричащий, что он бездонен, или камень, объявивший себя великаном?

Император Нефрита, возликовав в душе, поднял руку и объявил:

— Воистину, ты — Наш зять! Не будь тебя, лжецы и пустоболты непременно обманули бы Нас.

Видя и слыша все это, оба гостя, сидевшие по левую руку Императора, на мгновение оцепенели, а затем втихомолку скрылись, не посмев и заикнуться более о сватовстве и тем паче о женитьбе.

Нравоучение мужа с южных гор. Дол покрывается травою, словно черепаха облекается в свой панцирь; глубокая расселина в горной пещере — будто раковина, таящая прекрасную жемчужину. О, всякая девица подобна своим сестрам! Повелитель же гор, похвалявшийся своей мудростью, и Повелитель вод, превозносивший свои таланты, — оба остались ни с чем, потому что прибегли к искусству своему единственно ради обмана. Внимая речам человека, постигаешь, насколько он благороднее, насколько выше Повелителей обеих стихий; об этом говорят и заключительные слова его: «Император, Сын Неба, владеет всем видимым миром, Императрице подвластны душа и нутро всего сущего; им — все плоды земли и дары моря, все вкуснейшее, сладчайшее, драгоценнейшее». Именно эти его слова определили выбор Императора Нефрита, провозгласившего человека своим зятем. «В поисках мест, очертаньем похожих на жилы Дракона, люди проходят тысячи замов, ибо земля в тех местах благодатна для погребенья; а ведь могила мала и так неприметна». Вот изречение, передающее истинный смысл сего рассказа.

Рассказ о супруге-козле

В деревне Тхань-кхе жила вдова с двумя дочерьми. Младшая вышла замуж, а старшая оставалась с матерью. Пятидесяти девяти лет от роду мать умерла.

Старшая дочь получала великое множество любезных писем и любовных посланий, но на все она отвечала отказом, ибо ей не на кого было бросить дом, да и не могла она нарушить приличия, выйдя замуж до окончания траура. Лишь через три года обещала она приклонить слух к речам о замужестве.

После смерти матери у нее не осталось никого из родных, кроме дядюшки. Поэтому она перебралась в дальнюю деревню, где он проживал, и занялась шитьем на продажу. Неизменно дважды на день она возлагала на алтарь чашечку с рисом{213} и скорбно рыдала при этом. Так шли за неделей неделя, за сотнею дней — другая, однако и на первых и на последних поминах она равно сокрушалась и лила горькие слезы по матери. Она охрипла и исхудала. Услыхав ее плач или увидев горестный облик ее, всякий тут же сказал бы: вот истинные любовь и почтение.

Спустя три года исполнился срок печали. В весенний день поминовения мертвых купила девица бумажных денег и отправилась на кладбище{214}. «Минуют дни, за ними уходят месяцы, — говорила она себе, — давно ли скончалась матушка, а уж лица ее не увидеть и голоса не услышать, лишь этот холм, поросший травою, — единственная память о ней, и кто знает, где теперь странствует ее душа? О, несчастье, о, жалкая судьба!.. Мне двадцать один год, — думала она, — девушке трудно быть все время одной; сад, зацветающий по весне, должен иметь садовника. Уйдут годы, и некому будет посидеть у моей могилы». И она тихо плакала, сдерживая рыдания и жалобы. Лишь когда опустилось солнце, ушла она от материнской могилы.

На дороге ей попался козел с белой, словно снег, шерстью, отбившийся, видно, от хозяина. Он увязался за ней и, как ни гнала она его прочь, не уходил. Когда она подошла к дому, он вбежал прямо к ней в комнату.

Постепенно девушка привязалась к козлу с красивою шерстью: нарежет она, бывало, бамбуковых листьев и несет ему поесть. Козел был весьма чистоплотен; всякий раз после еды он выбирал во дворе местечко повыше и посуше, ложился и отдыхал. На ночь он устраивался в доме. Но вот однажды ночью обращается козел в юношу и садится на ее ложе. В страшном испуге спряталась девушка за постелью и воскликнула:

— Четыре месяца ты был козлом, отчего же нынче ночью я вижу, что ты стал человеком? Кто ты — злой дух? Или оборотень?

Девица была скромна и целомудренна. Она схватила палку, которой отмеряла материю, и принялась колотить юношу.

— Я вовсе не злой дух и не оборотень, — спокойно отвечал юноша, — я всего лишь колесничий Императора Нефрита. На свою беду, я поскользнулся и разбил драгоценный камень по имени «Золотое зерно». Разгневанный Император Нефрита сослал меня в этот мир на тридцать лет, по истеченье которых мне будет дозволено вернуться обратно. В память о том, как встречались мы некогда в Счастливых садах и любили друга друга, облекся я в эту белую шкуру и пришел к тебе.