Чужие петлицы 2 - Роман Тард

Чужие петлицы 2

Глава 1

«Лубянка»

Парад кончился в полдень, а за ним пришли уже в сумерках.

Снег, что с ночи валил на Красную площадь и укрывал уходящие прямо на фронт колонны от немецкой авиации, к вечеру притих, но не сошёл. Он лежал по карнизам, по брустверам мешков с песком у подъездов, по брезентам зачехлённых орудий на перекрёстках, и в этой белизне, ровно укрывшей израненный город, было что-то от чистой простыни, какой накрывают то, на что больно смотреть. Внизу, под окном чужой квартиры, куда его определили на постой, дворник в подшитом полушубке скалывал ледок с порога напротив — размеренно, упрямо, будто и не было войны в полусотне вёрст и будто завтра по этому порогу пойдут не на фронт, а на службу, к станку.

Воронин смотрел на него и думал не о параде, хотя стоял на нём четыре часа назад и видел всё своими глазами: как идут с площади прямо на запад, в метель, ещё живые роты, и как над ними плывёт пар от тысячи дыханий. Думал он о коротком слове, которым проводил его вчера ночью Судоплатов, отпуская из кабинета. «Завтра у Берии. Готовьтесь». Готовиться было не к чему и нечем: всё написано, выправлено, прочитано и забрано. Оставалось только ждать, когда придут, и не дать себе за эти пустые часы продумать всё наперёд до сухой дрожи в пальцах.

Пришли в пятом часу. Молодой командир в синей фуражке, не назвавшись, оглядел его с порога коротким приценивающимся взглядом и обронил: «Старший лейтенант Рябов? С вещами не надо. Машина внизу». И ничего больше — ни кто, ни куда, ни зачем, хотя оба знали и куда, и зачем.

В машине молчали. Воронин сидел сзади, смотрел в стриженый затылок шофёра и в синее от светомаскировки стекло, за которым проползала тёмная, без единого огня, осевшая в сугробах вечерняя Москва, и заставлял себя дышать ровно, в живот, как учили когда-то перед прыжком и перед выходом за ленточку. Прятать ему было что, и пряталось это так глубоко, что не доставал никакой обыск. Но и предъявить было что, и за полгода он приучил себя держаться второго, а не первого. И всё-таки нынче внутри сидело то, чего не было даже вчера, перед Судоплатовым, — не страх, а трезвое чувство высоты, какое берёт человека на узком карнизе: тело помнит, что упасть можно, и само просит прижаться к стене. Вчера он говорил с тем, кто решает. Сегодня предстояло говорить с тем, над кем во всей огромной воюющей стране стоит только один человек, и человек этот по ночам тоже не спит.

Машина нырнула в подворотню, к шлагбауму, за ним во двор, потом в другой. Его вели длинными гулкими коридорами, где пахло натёртым паркетом, бумагой и холодным табаком, где за обитыми дверьми вразнобой стучали машинки и где встречные, скользнув по нему взглядом, тут же отводили глаза и шли своей дорогой, каждый при своей спешке и своём страхе. У одной двери его придержали, обыскали — коротко, привычно, без грубости и без извинения, как раздевают для дела, — и оставили на стуле в приёмной, под лампой с прикрученным фитилём. Он сел, положил руки на колени, опустил плечи и стал ждать так, как умел ждать перед той, прежней работой: ни о чём не думая, пустой и собранный разом, чтобы в нужную минуту наполниться сразу, без разбега.

Судоплатов вышел к нему сам, и не из главной двери — из боковой. Грузный, спокойный, в гимнастёрке без знаков различия, он опустился на соседний стул, и от этого простого, нечиновного движения Воронину сделалось сразу и легче, и тяжелее: легче — оттого что не один, тяжелее — оттого что и этот человек сейчас стоял на кону, и стоял из-за него.

— Слушайте сюда, — проговорил Судоплатов вполголоса, глядя в стену, оклеенную синей бумагой. — Бумагу вашу он прочёл. Спрашивать будет сам, в лоб. Отвечайте коротко, по делу; длинно не надо. Спросит про источник — а спросит непременно — не выкручивайтесь. Скажите: не вправе. — Он помолчал, повернул тяжёлую голову. — И вот ещё. Я за вас поручился. Своим словом, нынче утром. Так что мы теперь в одной упряжке, старший лейтенант, и оступитесь вы — вниз поедем оба. Это не для острастки. Для ясности.

Он не стал ждать ответа — поднялся, кивнул дежурному, и тот без звука растворил перед ними высокую дверь.

* * *

Кабинет был большой, в две лампы под зелёными абажурами, и от этого по углам стоял зелёный полумрак, а посередине стола, на сукне, лежал круг света, и в круге — серая папка и поверх неё две его, воронинские, странички, исписанные обжитым за полгода рябовским почерком.

Хозяин кабинета сидел не за главным столом, а в торце приставного, боком к лампе. Берия не был ни крупен, ни громок; в нём не было того веса, что исходил от Судоплатова и заполнял комнату сам собою, без единого слова. Тут было иное. Тут комнату заполняла не тяжесть, а внимание — собранное, холодное, направленное в одну точку, как луч в темноте: пока он на тебе, ты весь на свету и как на ладони, а тот, кто держит луч, остаётся в тени позади и видит тебя, а ты его — нет. Воронин знал из чужих, ещё не написанных книг, кто перед ним и что числится за этим человеком, и постарался задвинуть это знание в самый дальний угол. Судить надо было по тому, что здесь, в комнате, и держаться того, ради чего пришёл.

— Садитесь, — произнёс Берия. Голос был ровный, деловой, без угрозы и без приветливости — короткий голос человека, у которого каждая минута на счету. — Бумагу вашу я читал. Занятная бумага. Чем она лучше тех, какими меня каждую неделю утешают?

— Тем, что в ней нет утешения, товарищ нарком, — ответил Воронин, садясь и держа спину прямо. — Утешение — это «выстоим, потому что должны». Я этого не писал. Я писал, на сколько дней и на сколько вёрст немцу хватит того, что он успел за собою подвезти. Это не вера. Это счёт.

Судоплатов отошёл к зашторенному окну и стал там, чуть в стороне, не садясь, — не свидетель и не