главе — с краю, между Третьяком и долговязым мальчишкой, тем самым, что в строю перехватывал винтовку и которого Воронин отметил начинать с него. Сел, как садятся к своим, без слова, и протянул кашевару котелок — добрать на дне.

Мальчишка покосился на него сбоку, не зная, можно ли при командире говорить, и не выдержал — спросил, кивнув за поле, на юг, где над дальним лесом ещё держалась последняя малиновая полоса:

— Товарищ капитан, а нас-то — туда, что ль, готовят? На карту вон какую повесили.

За столом притихли. Третьяк перестал жевать; обритый Дегтярёв поднял глаза от котелка. Все они на эту карту нынче нагляделись и все про себя думали то же, только спросить решился один — самый зелёный, которому ещё не объяснили, что наперёд тут не спрашивают.

Воронин повернулся к нему — к тонкой мальчишечьей шее, на которой у огня всё так же ходко ходил кадык, — и подумал, что вот этого, с прямым его вопросом, на юге убьют первым, если не выучить. И что выучку начинать сейчас, с этого вопроса.

— Карту повесили — учиться по ней, — сказал он спокойно, забирая у кашевара котелок. — А куда нас пошлют, того ни ты, ни я наперёд не знаем, и знать нам не положено. Наше дело — чтоб, куда ни пошлют, мы дошли и вернулись. Вот этому всё лето и будем учиться. С тебя, Калмыков, завтра и начну.

— Я Калинкин, товарищ капитан, — поправил мальчишка тихо, заливаясь краской.

— Запомню, — сказал Воронин. — К осени всех вас по фамилиям знать буду. Ешь давай, остынет.

И принялся за добавку — тот же пресный кулеш, что ел в стороне, только теперь у общей коптилки, в тёплой июньской темноте, плечом к плечу с этими, ещё чужими. Лето было впереди.