их не накрыло. Цену этому «держать» Воронин знал: своих положит наверняка, чужих спасёт горстку. А можно было увести группу сейчас. Бросить щель. Бросить тех, кто не добежал. Сберечь людей, которыми завтра выводить других у другой прорехи. Если другая будет.

Он считал холодно, лёжа за дрожащим фундаментом, под кирпичной крошкой. Считал, как всегда: не «кого жальче», а «где выйдет больше живых на круг». Выходило — уводить. И этот же счёт секунду назад положил Гаврюка у пролома: Воронин поставил его на самый огонь, как ставят того, кто на что годен, — а годен Гаврюк был держать фланг, и держал, пока не накрыло. Счёт был верный, как всегда, и в этом и была вся мерзость: он не ошибся ни в чём, и человек всё равно лежал.

— Группа — отход! — Голос сел, Воронин продрал его, гаркнул поверх разрывов. — Все за мельницу, в балку! Третьяк — замыкающим! Раненых не бросать, мёртвых оставить!

Они откатывались за мельницу по одному, в просветы. Третьяк уходил последним, отстреливаясь от той пехоты, что уже подбиралась к луговине с боков. На краю балки Воронин обернулся — раз, последний.

На луговине, в дыму, ещё двигалось. Кто-то полз. Кто-то поднимался и падал. А у пролома темнел брошенный пулемёт и возле него — тот, кто два дня его не бросал. Воронин смотрел на это секунду — ту, которую не имел права тратить. Глаз не отвёл. Горло свело так, что вышло бы не слово, а хрип, — и он не стал пробовать слово: говорить было нечего и некому. Вынуть их он не мог. Вынуть было нельзя. Он уводил тех, кого ещё мог. И это было всё.

Балка приняла группу в свою тень. Огонь остался позади. Перевалил за мельницу, бил уже по пустому. Воронин гнал людей низом, на восток, к своим. Назад не глядел.

* * *

К своим вышли за полдень — туда, где из степи собирали то, что вырвалось.

Это была не позиция и не лагерь — широкая балка в тылу, забитая выходящими: подводы, раненые на земле рядами, кухни, чадящие в стороне, штабные машины под маскировочными сетями, и над всем этим — несмолкающий низкий гул дороги, по которой на восток тёк поток. Воронин сдал выведенных в комендантскую команду — тех из работавшей с ним за эти ночи горстки, кто уцелел у мельницы и не прирос к группе намертво, — отправил Кондратьева пристроить двоих тяжёлых раненых, а сам пошёл искать того, кому докладывать. Группа — пятеро, что от него осталось, плюс прибившиеся — осела у крайней подводы, и Третьяк лёг прямо в траву, лицом в небо, и закрыл глаза, просто отпустив тело, не уснув.

Воронина нашли раньше, чем он нашёл штаб. Окликнул подтянутый майор из оперативного отдела, сверил по списку, повёл к машине под сетью. У машины над разложенной картой стоял полковник — другой, не тот, лозовский; этого Воронин не знал. Сед, немолод, и четверо суток без сна оставили на лице ту серую гладкость, когда уже не морщатся, а каменеют.

— Это вы держали проход у мельницы? — Полковник не поднял головы от карты. — Четвёртые сутки нам по вашей нитке люди выходят. Группа особого назначения, четвёртое управление?

— Так точно. Старший лейтенант Рябов.

— Сколько вывели?

— Не считал, товарищ полковник. Не до счёта было.

Полковник наконец оторвался от карты и уставил на него тяжёлый штабной взгляд, цепкий, взвешивающий человека по одному разу.

— А мы посчитали. — Он повёл карандашом по списку на планшете. — По вашему проходу за четверо суток вышло около двух тысяч. Это те, кого приняли тут и переписали. Сколько прошло и не переписалось, не знает никто.

Воронин молчал. Цифра легла в него и не отозвалась ни торжеством, ни облегчением. Две тысячи. Он держал в памяти другую — сколько здесь, у Лозовой, в той неподправленной строке вышло из мешка; там выходили сотнями. Разница и была эти две тысячи — живая, переписанная в планшет, дышащая сейчас в балке позади.

— Котёл свели, — сказал полковник ровно, сообщая, как сообщают то, что уже случилось и обжалованию не подлежит. — Сегодня к утру. Замкнули по основанию, окончательно. Кто не вышел — те всё. — Он помолчал. — Что западнее — то уже не наше. Там добивают.

— Знаю, — отозвался Воронин.

Он сказал это раньше, чем подумал, — не как вычитанное из обстановки, а как давно виденное своими глазами, — и сам это в своём голосе услышал. Полковник тоже услышал. Поднял глаза от карты, задержал на Воронине взгляд — на секунду дольше, чем нужно, чтоб просто посмотреть. В этом взгляде был не вопрос даже, а краешек вопроса: откуда у старшего лейтенанта такая твёрдость про то, чего тут ещё никто наверняка не знает. Воронин встретил этот краешек ровно, не дрогнув лицом и ничего не объясняя.

И полковник не стал доспрашивать. Не поверил — а просто доспрашивать было не из чего: человек сказал «знаю», как говорят про погоду, и стоял спокойно, и по балке позади него текли две тысячи живых, которых он вывел. На четвёртые сутки без сна, над захлопнутым котлом, цепляться к этой интонации сил не было. Полковник опустил глаза обратно к карте.

— Ну, знаете так знаете, — проговорил он глухо. — Тогда и докладывать вам нечего: сами всё видели лучше моего. — И, помолчав, не подымая глаз от карты: — Группе — отдых до завтра. Завтра определю в дело. Людей у меня нет, а вы выходить из степи умеете.

— Есть отдых. — Воронин помедлил. — Товарищ полковник. Раненых у меня двое из выведенных, тяжёлые. И один погиб на проходе, нынче, из прибившихся. Гаврюк, имени не знаю. Тело осталось у мельницы. Доложить — некому, части его не знаю.

— Впишу безымянным, — обронил полковник. — Их тут таких — без частей и без имён — половина. — Он не поднял головы. — Война, старший лейтенант. Идите.

Воронин козырнул, повернулся. У машины, в стороне, двое штабных вполголоса спорили над списками — где разместить выходящих, чем кормить, куда девать раненых, которых всё несли и несли; в их голосах не было ни паники, ни горя, одна сухая усталая деловитость людей, разгребающих катастрофу как работу. Чуть дальше, у колеса подводы, санитар поил из фляги раненого в живот — тот пить не мог, вода