в глазах был не его вопрос — чужой, штабной, переданный, но и свой тоже: откуда, мол, такая уверенность у старшего лейтенанта. — Я как передаю-то, товарищ старший лейтенант? Главный?

— Главный, — сказал Воронин без выражения. — Так и передавай. Под основание выступа развёрнуто до танковой армии, не меньше. Пусть наверху решают быстро, а не гадают, поиск это или нет. Времени гадать у них нет.

Лыков застучал. Воронин не стал смотреть, как тот примет ответ. Наверху потеряют часы, которых нет: одно дело принять тревогу от разведки, и совсем другое — поверить, что вытянутую на запад руку отрубают под самый локоть. В это поверить трудно. Он сам бы не поверил.

— Приняли, — сказал Лыков наконец. — Велят отходить к Лозовой, к штабу.

— К штабу так к штабу.

Группа снялась быстро, без слова. Третьяк ушёл вперёд тропить, как всегда. Дед взвалил пулемёт на горб, крякнул, повёл им поудобнее. Кондратьев и двое необкатанных — пермяк Сошко и тихий, недавний, Бирюк — подобрались, посерели лицами: первый их большой огонь шёл прямо на них, не мимо, и они это поняли. Воронин оглядел всех разом — по привычке, как оглядывают перед выходом, всё ли на месте, — и повёл низом, балками, на северо-восток. За спиной вставал, ширился, накрывал степь тот низкий гул, которому он знал имя и срок наперёд.

* * *

К полудню горловина закрывалась.

Воронин это видел телом. Они выходили к Лозовой не по дороге — дорогой шло навстречу сплошное. Войска, тылы, обозы. Всё, что было выброшено на запад наступать, теперь поворачивало назад, к шее, разом, потому что шея смыкалась. Дороги забило так, что повозки стояли колесо в колесо, и в этой стоячей гуще орали, нахлёстывали лошадей, толкали застрявший грузовик, и никто никого не слушал. С юга накатывал танковый гул. С неба заходили на колонны самолёты — не наугад, методично, заход за заходом, как косят луг с краю: пройдут, развернутся, пройдут снова. После каждого захода на дороге что-то горело, и поток обтекал горящее и шёл дальше, потому что стоять было нельзя. Группа пробивалась поперёк этого, балками, к штабу, и в каждой балке Воронин видел одно: машина войны, которую он не отменил, складывала наших в мешок ровно так, как стояло в той памяти. Он не давал себе глядеть по сторонам дольше, чем нужно, чтоб выбрать тропу. Глядеть было нельзя: гляденье отнимало холодную ясность, а её и так оставалось мало.

Штаб они нашли в овраге у Лозовой. Не штаб фронта — пониже, корпусной либо армейской группы, выброшенный сюда связью держать наступающих, а теперь отрезаемый вместе с ними. Полтора десятка машин, забившихся под обрыв от самолётов. Карты на капоте. Связисты у разбитой рации. Раненый полковник на бурке, под наспех натянутой плащ-палаткой. И паника, ещё не названная паникой, но уже стоявшая в воздухе той особой неподвижностью, какая нападает на людей, когда привычный порядок разом перестал держать, а новый ещё не нашёлся: связи нет, юг гудит, дорога на восток — одна, и её вот-вот перехватят, и каждый это понимает, и никто не знает, что делать первым.

У самого спуска в овраг, на бровке, в стороне, под кустом, штабной писарь жёг бумаги. Совал в огонь папку за папкой, не разбирая, и ворошил прутом, чтоб горело быстрее, и лицо у него было такое, с каким не бумаги жгут, а заметают то, что не должно достаться. Жгли архив — значит, вывезти уже не надеялись. Воронин прошёл мимо, не задержавшись. Не его костёр.

Внизу его с группой встретили не сразу — не до того было. Молодой штабной с тремя кубарями шагнул было наперерез, узнал по маскхалатам разведку, мотнул к бурке: туда, мол, к полковнику. Воронин прошёл.

— Разведка? — Полковник приподнялся на локте. Лицо серое, губы в нитку. — Откуда?

— Группа особого назначения, четвёртое управление. — Воронин присел у бурки. — Товарищ полковник. Восточная дорога ещё открыта?

— Час назад была. — Полковник дышал тяжело. — Сейчас не знаю. Связь побита. Танки с юга режут на Лозовую. Я тут с документами, со знаменем, с ранеными — и с одной дорогой, которой, может, уже нет.

— Есть.

Воронин сказал это твёрже, чем знал. Он не знал, открыта ли дорога. Зато знал другое, чего полковник знать не мог: где сейчас тонко, а где совсем порвалось. В той памяти горло у Лозовой держалось ещё сутки — а где-то здесь, под левым локтём, должен был стоять резерв, его резерв, тот, что подопрёт первый час. Если положили. Если успели.

— Лыков. Бей в эфир: ищи второй эшелон, любой резерв в полосе, кодом не валандайся, открытым. Спроси, держат ли горло у Лозовой.

— Бью.

Воронин повернулся к полковнику.

— Времени нет. Слушайте. Восточную дорогу беру на себя — пройду вперёд с группой, разведаю и проведу. Вы — сворачивайте всё, что на колёсах, в колонну, сейчас, не разбирая. Знамя, шифры, раненых — головными. Лишнее жгите.

Полковник упёр в него тяжёлый, в красных прожилках взгляд. В нём стоял не вопрос даже — оторопь старшего по званию, которому младший в маскхалате, без всякого на то права, велит, что делать. Воронин это видел и держал спокойно: тут было не до петлиц.

— Ты мне приказываешь, старший лейтенант?

— Советую. — Воронин не опустил глаз. — Приказывать вам не моё дело. Но другого совета у вас сейчас нет, а времени спорить — тем более. Решайте, товарищ полковник. Я пошёл вперёд через минуту, с вами или без вас. С вами — выведу.

Полковник подержал на нём взгляд ещё миг — и сдал. Не Воронину сдал, а очевидному.

— Степанов! — крикнул он, не оборачиваясь. — Колонну собрать. Знамя и шифрчемоданы — на головную. Раненых — следом. Бумаги, что не унести, — в костёр. Живо!

Овраг пришёл в движение.

— А танки? — Полковник снова повернулся к Воронину.

— Танки придут. — Воронин встал. — Вопрос, успеете ли вы пройти горло до того, как они его сведут. Выгадаю сколько смогу. Больше не обещаю.

* * *

Дальше пошло то, на чём слова сыплются.

Группа двинулась вперёд, на восток, тропить дорогу для штабной колонны. Воронин вёл. Третьяк — острием.

Дорога держалась. Пока.

Слева, с юга, нарастал лязг. Танки выходили к горлу. Не к ним — мимо, наискось, к самой шее, чтоб запереть. Воронин гнал