Большинство он не запоминал — они шли сквозь руки, как вода. Один прилип. На вторую ночь из балки выполз боец с ручным пулемётом на горбу и с перебитой кистью, замотанной в чёрную от крови портянку; пулемёт он тащил исправно, а кисть берёг, прижав к животу. Воронин велел бросить пулемёт — налегке выйдешь скорее. Боец мотнул головой: не брошу. А отдышавшись у обрыва, спросил вдруг сам, нельзя ли остаться при группе: рука рукой, а с пулемёта он и одной левой положит, кого надо, и назад, в тыл, на нары к санитарам, ему не с руки, пока тут такое. Воронин смерил его — перебитую кисть у живота, чужой пулемёт за плечами — и спросил, зачем ему эта обуза, с одной-то рукой. Боец ответил мутно, что пулемёт не его, а Сёмки, а Сёмку засыпало под Барвенково, и бросить теперь — всё равно что бросить Сёмку. Воронин не стал доспрашивать. Не пожалел — запомнил; и оставил при себе. Назвался боец Гаврюком — больше Воронин про него и не узнал: на этой работе знать про каждого было ни к чему.

К утру четвёртой ночи у него осталось семеро. Не из ядра — из выходящих. Двух командиров без частей, троих бойцов покрепче, санинструктора и того же Гаврюка с чужим пулемётом он завернул в работу, дальше не пустив: люди, которые сами выползли из мешка, тропили выходящих лучше необкатанных. Группа выросла поперёк всех штатов — обрывками, осколками, кем степь принесёт, — и Воронин ею правил, как правят сборной командой в чужом порту: не зная имён, по делу, по тому, кто на что годен под огнём.

Степь на рассвете дымила. Не пожарами — туманом пополам с гарью, и в этом сером молоке гасли все звуки, кроме одного: ровного, перемалывающего, с запада, где днём и ночью, не переставая, добивали окружённых. Воронин этот звук уже не слышал отдельно — он стоял в нём, как стоят в дожде, переставая замечать, что мокро.

— Командир. — Третьяк сполз с бугра, лёг рядом, потянул из-за пазухи сухарь, не стал есть, сунул обратно. Сибиряк за эти ночи высох, оброс рыжей щетиной, глаза провалились. — Светает. Сворачиваться надо. Днём тут не полежишь, простреляют.

— Свернёмся.

Воронин смотрел на запад, в молоко. Там, за молоком, в полусотне вёрст, лежал мешок, и в мешке догорало то, что он не отменил. Он знал, какое нынче число. Двадцать третье. То самое, что он обвёл карандашом четыре ночи назад, в яме под Лозовой, под пустыми клетками. День, когда кольцо сводят насмерть и всех, кто внутри, считать перестают.

* * *

Двадцать третьего, к полудню, щель закрыли.

Воронин ждал этого с рассвета. Немец за ночь подтянул к мельнице пехоту и миномёты. Не наугад. Прореху стало видно: слишком много через неё уходило. Кто-то с той стороны посчитал отметки на карте. Ткнул пальцем в хутор с мельницей. К полудню по лощине клали мины. Ровно, с перекрытием, по площади. Тропа, по которой четыре ночи шли люди, простреливалась теперь насквозь.

А люди шли. Не остановились. В мешке про мельницу прошёл слух, и к ней тянулись последние, кто ещё мог двигаться. Тянулись днём, при свете. Ночи им ждать было нельзя: к ночи добьют. Выкатывались из балки на голую луговину. Бежали к мельнице. Мины ловили их на бегу.

Воронин лежал за фундаментом мельницы и считал. Не людей уже — время. Промежуток между залпами. Сколько минёт от разрыва до разрыва. Шесть секунд. Иногда восемь. В эти секунды человек проходил луговину — если бежал сразу и не залегал. Залёгший погибал. Следующий залп ложился туда, где он распластался.

— Не лежать! — орал Воронин на луговину, в голос, теперь уже можно, теперь всё равно. — Не залегай! Бегом! Пря-мо!

Слышали не все. Слушались не все. Кто слушался — добегал. Третьяк выскакивал на край луговины в просвет между залпами. Хватал залёгшего. Рвал с земли, толкал вперёд. Сам откатывался за фундамент. Кондратьев и Гаврюк принимали добежавших за мельницей, в мёртвой зоне. Гаврюк держал у пролома Сёмкин пулемёт — здоровой левой за приклад, перебитую кисть подложив под цевьё вместо упора, — и коротко, экономно гасил тех немцев, что лезли на луговину с боков, не давая им подобраться к бегущим во фланг. Гнали добежавших дальше, к балке, к своим. Санинструктор работал тут же, на коленях, над теми, кого донесли.

Это длилось час. Может, полтора. Воронин потерял счёт времени: в голове он держал секунды между залпами, а не минуты.

Потом немец перенёс огонь. Мины пошли гуще, ближе. По самой мельнице. Кто-то наверху решил, что прореху пора не сторожить, а заткнуть совсем. Первый разрыв лёг за фундаментом. Второй — перед. Третий — в самую кладку, в пролом, где бил Гаврюк. Старый кирпич брызнул крошкой. Гаврюка швырнуло вместе с пулемётом, развернуло, бросило навзничь. Воронин дотянулся, сгрёб за ремень, втащил за фундамент. Перевернул. Гаврюк был ещё живой — смотрел снизу, осмысленно, и здоровой левой рукой, той, что весь день держала чужой пулемёт, шарил по груди, по гимнастёрке, искал что-то, не находил и шарил снова, всё медленнее. Искал не рану. Воронин понял что — пулемёт, оставшийся там, у пролома, на открытом. Рука прошлась по пустой груди ещё раз, совсем уже слабо, и легла. Гаврюк отыскал глазами лицо Воронина и не сказал ничего — губы шевельнулись, но звука не вышло, — и перестал.

Над мёртвым Воронин не задержался — задерживаться было нельзя, и он это умел не хуже, чем дышать. Но рука, отпустив Гаврюков ремень, сама пошла было туда, на открытое, за пулемётом — тем самым, Сёмкиным, из-за которого этот человек и остался при группе, — пошла и замерла на полпути, на голом месте: за пулемётом значило встать в рост под мины, а вставать было нельзя. Воронин убрал руку. Пулемёт остался лежать у пролома, на виду, стволом в небо. Поднимать его теперь было некому и незачем.

Он оглядел луговину сквозь оседающую пыль. По ней ещё бежали. Но бежать им оставалось — в смерть: огонь лёг сплошняком, тропа кончилась, мельница перестала быть воротами и стала мишенью.

И тут надо было решать.

Можно было держать ещё. Огрызаться, ловить добегающих в просветы, выдёргивать по одному. И положить тут группу. Всю, за тех немногих, кто ещё успеет проскочить, пока