текла по подбородку, и санитар всё равно подносил флягу, потому что больше нечего было поднести. Воронин прошёл мимо, не задерживаясь. Это была не его работа и не его раненый; своих он уже сдал.

Воронин пошёл обратно к своей подводе. По дороге, между рядами раненых, между подводами, мимо выведенных им же людей, которых он не узнавал в лицо, он считал — про себя, как считал всегда.

Две тысячи. Здесь, у одной щели, у одной мельницы, его рукой и руками семерых — две тысячи, которых в той памяти не было. Не сотни — тысячи. А там, западнее, за молоком и гулом, в захлопнутом мешке — сотни тысяч, которых не вынуть было никаким проходом, потому что проход — это нитка, а в мешок шли армиями. Двадцать третьего свели, двадцать восьмого добьют — обе даты он знал наизусть, и ни одной не сдвинул. Сдвинулось другое: счёт вышедших. На земле, у мельницы, в планшете у седого полковника — счёт стал другой, чем в книге. Меньше легло, больше вышло. Не на фронт — на эту нитку, на эти четыре ночи. Но другой.

И этого — переписанного карандашом в чужой планшет — раньше, до него, не случалось ни в одной из войн, какие он знал. Случилось теперь. И отменить было уже нельзя: люди вышли, их пересчитали, они дышали. Что вышло — то вышло, назад в мешок их не загнать никакой историей.

* * *

Двадцать восьмого мая мешок добили, а группу отвели.

Приказ пришёл накануне, к ночи, по проводу, через того же седого полковника, и был он не отсюда — из Москвы, по линии Судоплатова: группу старшего лейтенанта Рябова с южного направления вывести, людей сберечь, самого — в распоряжение управления. Полковник прочёл его Воронину вслух, при свете коптилки, и поглядел поверх листка с лёгким, усталым удивлением человека, которому в этом аду пришёл отдельный приказ о каком-то старшем лейтенанте.

— За вами, что ли, специально? — спросил он без насмешки, скорее с любопытством. — Тут фронт сыплется, а вас отдельной строкой выдёргивают.

— Видать, нужен, — отозвался Воронин. — Не мне знать зачем.

Это была неправда наполовину: зачем — он догадывался, и догадка была тяжелее самого приказа. Две недели назад в Москве, под тем спокойным взглядом, что взвешивал его не повышая голоса, он назвал и число удара, и направление, и цену. Теперь это число вышло на земле, в донесениях и в планшетах, — и кто-то наверху, кому положено сличать слова с картой, складывал одно с другим в столбик. И, сложив, выдёргивал из горящей степи отдельной строкой того, кто слово сказал, — не наградить, до наград было далеко, как до неба, а поглядеть вблизи, своими глазами, на человека, у которого оно легло на войну так точно, как у живого ложиться не должно и не может.

Отводили на рассвете. Группа собралась у дороги — поредевшая, незнакомая самой себе: из старого ядра при Воронине так и оставался один Лыков, да и тот не вернулся ещё из медсанбата, куда увёз на скрипучей подводе раненого Деда; зато в строю, плечом к плечу с уцелевшими Третьяком, Кондратьевым и заштопанным наскоро, с рукой на перевязи, Сошко, стояли теперь тихий Бирюк и трое из выведенных, прибившихся к группе намертво за эти четыре ночи, — степь свела их с Ворониным у мельницы, и расходиться, когда отвели, они уже не захотели. Восемь человек на круг. Не та малая группа из зимней памяти, четверо на лыжах, голова и руки, а что-то новое и ещё безымянное, сколоченное наживую из степных обломков.

Тронулись. Дорога на восток шла обочь того же потока, что тёк четвёртые сутки без перерыва, — подводы, пешие, грузовики, раненые на соломе. Двадцать восьмое мая — последний день мешка по тому счёту, что Воронин вёл наперёд в одной своей голове. Там, западнее, к исходу дня всё затихнет; а тут, по этой колее, на восток шло то, что он от мешка отнял, — и шло своим ходом, дыша, кашляя, оступаясь, уже не нуждаясь в нём, чтоб идти.

Третьяк нагнал его, пошёл рядом. Помолчал, приноравливая шаг.

— Командир. — Сибиряк глядел под ноги, на пыль. — Я вот чего не пойму. Мы тут четыре ночи людей таскали, как муравьи бревно. А оно вон как обернулось — мешок-то всё одно свели. Стоило?

Вопрос был не злой и не в укор. Третьяк спрашивал всерьёз — то, что Воронин четыре ночи не давал спросить самому себе, потому что спрашивать было некогда.

Воронин ответил не вдруг. Прошёл несколько шагов, глядя, как впереди по обочине бредёт, опираясь на палку, один из тех, кого они вывели, — босой, в чужой не по росту шинели, живой.

— У Гаврюка спроси, — сказал он наконец. — Который пулемёт не бросил.

Третьяк покосился, понял, что Гаврюка спросить уже нельзя, и не понял, к чему это сказано. Хотел переспросить — и не стал; пожевал травинку, сорванную на ходу, подумал своё и отстал к колонне, так и не дождавшись прямого ответа. Воронин его и не дал. Сказать, что стоило, значило подвести черту под Гаврюком и под теми, кто остался на луговине, одним коротким словом, будто их можно сложить и подытожить; а они не складывались. И сказать, что не стоило, было нельзя — оттого, что в общем потоке на восток шли сейчас две тысячи дышащих, которых в его памяти не было вовсе. Ответ был не в словах. Он был вот в этом босом, в чужой шинели, на палке — и в Гаврюке, оставшемся у мельницы со своим чужим пулемётом; и держать оба конца разом, не роняя ни того ни другого, было единственным, что Воронину тут оставалось.

Сделанное он давно выучился класть за спину и идти дальше налегке: иначе на войне не дойдёшь и до первого привала. Но Гаврюка за спину не клалось. Гаврюк шёл рядом, бестелесный, и шарил здоровой левой по пустой груди, искал то, чего не было, и Воронин нёс это с собой, не пробуя стряхнуть, как нёс уже многих, — потому что иные мёртвые в эту лёгкость не отпускались, и он давно перестал их туда гнать.

Солнце поднималось над степью, выжигало остатки тумана, и степь открывалась во всю ширь — ковыльная, по-летнему равнодушная, днём просто степь, широкая и даже красивая, если суметь забыть, что в ней лежит непогребённым. Воронин не забывал.