— Помню, — отозвался Воронин. — Чем плачено — то там осталось.

Он взял петлицы. Они легли в ладонь — лёгкие, суконные, ничего не весящие, и оттого особенно тяжёлые. Прилаживать их тут, при Судоплатове, он не стал — спрятал в карман чужой шинели, к самой груди, туда, где зимой носил орден мёртвого Завьялова, а в степи — огрызок карандаша с пометой по выходам. К той же негромкой ноше у груди.

— Подразделение примешь после, бумаги ещё не готовы, — прибавил Судоплатов, садясь и берясь за отложенную сводку, чем дал понять, что разговор сворачивается. — Тебе дадут несколько дней. Деда навести, людей погляди, отоспись. А там вызову. И вот ещё, Рябов. — Он поднял глаза. — Про Кремль не неси никому. Что названо — то названо, а трепать про это незачем. Тебе же спокойнее.

— Не понесу, — сказал Воронин. Это было нетрудно: о том, что он предпочёл бы не существовать на виду, он и так трепать бы не стал.

* * *

Деда он нашёл в госпитале на третий день, к вечеру, в палате на двенадцать коек, в бывшей школе на окраине.

Госпиталь пах тем, чем пахнут все госпитали этой войны: карболкой, преющими бинтами, варёной капустой с кухни и тем особым тяжёлым духом скученных раненых тел, который не выветривается ни в какие форточки. Воронин шёл по коридору, мимо коек, выставленных и в коридор тоже, — палат не хватало, — и привычно не задерживался взглядом ни на ком: своих искал, а остальные тут были не его раненые, как не его были раненые на той южной дороге. Деда он увидел от двери — тот лежал у окна, бледный, осунувшийся, с седой щетиной, отросшей в серую бороду, и нога его под одеялом была приподнята на чём-то, забинтована широко. Рядом, на табурете, сгорбившись, сидел Лыков и читал Деду вполголоса — кажется, газету; круглые очки сползли на нос, и мальчишка их не поправлял.

Лыков увидел его первым, осёкся на полуслове, вскинулся.

— Товарищ старший лейтенант!

— Сиди. — Воронин подошёл, и Лыков всё равно встал, уступая табурет, и Воронин на него сел, потому что отказаться значило бы развести церемонию там, где её не нужно. — Ну, здорово, Дед. Лежишь?

— Лежу, командир. — Дед повернул к нему голову — медленно, видно было, что всякое движение ещё отдаётся. Но глаза глядели ясно, в память, и обороты были те же, мягкие, полтавские. — Прыгать не велять. Кажуть, мясо ще не зрослося. А я б уже й устав, та куди там — нога не моя поки що.

— Лежи, раз велят. — Воронин обвёл взглядом приподнятую под одеялом ногу, серое лицо, всё то, как сдал за эти недели крепкий, кряжистый прежде Дед. — Дотянули, выходит. Лыков довёз.

— Довіз, — сказал Дед, и в одном этом слове было всё, что он думал про Лыкова, не умевшего сказать иначе как делом. — Не одходив од мене всю дорогу. Я тоді й не тямив нічого, у безпам’ятстві лежав, а він казав опісля — тримав за руку, щоб я в маренні пов’язку не зірвав. Малий, а витяг.

Лыков, стоявший рядом, отвернулся к окну и стал протирать очки полой гимнастёрки — щурясь без них, глядя в стекло, чтоб не глядеть, как про него говорят. Воронин это движение знал и задерживаться на нём не стал.

— А ты как, командир? — спросил Дед. — Кажуть, котёл там свели насмерть. Багато наших полягло?

— Свели, — отозвался Воронин. — Много. — И, потому что Дед глядел в ожидании, не покривил: — Мы у одной щели стояли, выводили, кого могли. Вывели немало. Но мешок весь не вынешь. Сам знаешь.

— Знаю, — отозвался Дед тихо и прикрыл на миг глаза. — Я ж під Києвом у такому самому був, у сорок першому. Звідти мало хто вийшов. — Он помолчал, и видно было, что эта память ему тяжелее свежей раны. Потом открыл глаза, и в них вернулось то спокойное внимание, какое было его, дедовское. — Ну, а тобі що за те вийшло? Чую, недарма ж тебе аж до Москви забрали.

Воронин помедлил. Про Кремль он не сказал бы — и Судоплатов тут был ни при чём, он сам бы не стал. Про шпалу сказать было надо: Дед всё одно увидит, как только он прикрепит петлицы, и не сказать значило бы прятать от своего.

— Капитана дали, — выговорил он буднично. — И подразделение разворачивают в отдельную часть. Своё.

Лыков обернулся от окна — быстро, и в серых глазах за круглыми очками вспыхнуло то простое, мальчишеское, чему он не умел не радоваться.

— Капитана? Товарищ капитан, так это ж… — Он осёкся, не зная, поздравлять ли в госпитале и как, и закончил тише: — Это правильно. Это давно по вам.

Дед не вскинулся, как Лыков. Он смерил Воронина с подушки прямо, не отрываясь, и в глазах его не было ни удивления, ни восторга — было то тяжёлое, понимающее, что бывает у людей, которые сами заплатили дорого и знают, что и за чужое повышение кто-то платит.

— То добре, — сказал он наконец, и так же, как тогда, на плащ-палатке у Лозовой, эти два слова значили у него больше, чем у иного целая речь. — Тільки ти, командир, гляди. Чим вище злізеш, тим дужче тебе видко. І своїм, і чужим.

Воронин задержался на этом сером лице, на ясных, всё понимающих глазах. Ту же правду Судоплатов выговорил ему утром через стол, по-служебному. Дед сказал её лёжа, с пробитой ногой, без всякого Кремля — и оттого, что сказал её свой, которому жаль наперёд, она впервые легла куда надо.

— Догляжу, Дед. — Воронин накрыл ладонью его лежавшую поверх одеяла руку, сухую и горячую. — Ты поправляйся. Часть соберу — ты мне там нужен будешь. Без тебя некому держать, когда у меня рук не хватит.

Дед свёл губы в подобие улыбки — через силу.

— Зберу ногу — приповзу. Ти мене раніше часу не списуй.

* * *

С Озеровой он сошёлся не нарочно — на узле связи, куда зашёл за сводками с юга, без которых уже не мог, как не может без воды тот, кто долго шёл по жаре.

Она