он примет под руку свою наконец собственную часть. А послезавтра попросит о переводе телеграфистки Озеровой — и впервые за год с лишним потянет в свою жизнь живого человека сам, по своей воле, не отгоняя.

Глава 26

«Лето впереди»

Подразделение ему сдавали во дворе бывшей спортивной базы на окраине — там, где осенью гоняли по полю будущих диверсантов, а теперь поле заросло по краям лебедой и манеж стоял с заколоченными окнами. Восемь человек выстроились перед Ворониным неровно, как строятся те, кого свели вместе вчера и кто ещё не знает соседа по фамилии. Утро было раннее, июньское, с той ясной прохладой, что к полудню сойдёт в зной; роса на лебеде ещё держалась, и сапоги у крайнего бойца потемнели от неё до подъёма.

Воронин прошёл вдоль строя медленно, заложив руки за спину, и поглядел в каждое лицо так, как глядят не на людей, а на материал, из которого предстоит делать людей. Степные — Третьяк, Кондратьев, заштопанный Сошко с ещё несвободной рукой, тихий Бирюк, трое безымянных, что прибились под Лозовой и не отстали, — да двое новых, присланных из резерва управления, которых он видел впервые: коренастый, с обритой после тифа головой, и долговязый мальчишка призыва этого года, у которого винтовка сидела на плече, как чужая вещь, взятая подержать. Он прошёл и обратно, не торопясь, читая по мелочам то, чего эти люди про себя ещё не сказали: у обритого руки лежали на ремне спокойно, привычно к оружию, и стоял он, чуть отставив ногу, как стоят те, кто уже воевал и знает цену строю; у долговязого пальцы поминутно перехватывали винтовочный ремень, и кадык на тонкой шее ходил вверх-вниз, выдавая, как мальчишке не по себе. Третьяк держался ровно, по-сибирски основательно, и поглядывал на нового командира исподлобья — без вызова, прикидывая, чего тот стоит; Воронину это было понятно и даже по душе. С таким можно работать. Тот, кто командира на глаз не примеряет, либо дурак, либо ещё не нюхал, чем кончается дурной командир.

Старого ядра при нём не стояло никого. Гридя дотягивал своё в госпитале под Москвой — ту распоротую шипом ладонь под конец разнесло нагноением, и подрывника, ругавшегося на чём свет, сдали в тыл долечивать руку; Дед лежал с несросшейся ногой, Лыков был при Деде. Те, кого он сколачивал по человеку всю эту войну, выучивая каждого до того, что без слов понимал по затылку, кто как дышит, — те остались позади, кто в земле, кто на койке; а перед ним стояли эти, незнакомые, которых надо было начинать сначала. Получить наконец то, чего добивался всю зиму, как раз в тот час, когда получить было почти некем.

— Подразделение особого назначения, — сказал он негромко, без всякого нажима, потому что орать перед восемью растерянными людьми было незачем. — Покуда нас столько. Будет больше. Чему я вас стану учить, того в уставе нет: как ходить там, где ходить нельзя, и возвращаться, когда возвращаться неоткуда. Кто думал, что попал в наградную команду, — тому я нынче же выпишу обратно, без обиды. Тут не награждают. Тут выживают по уму или не выживают вовсе.

Никто не шевельнулся проситься обратно. Долговязый мальчишка только перехватил винтовку поудобнее, и Воронин отметил это движение и отложил в памяти: с мальчишки начинать.

Над входом в манеж, на глухой кирпичной стене, кто-то из хозяйственной части уже повесил карту — большую, в полстены, прибитую наспех гвоздями по углам. Не ту зимнюю, где красные нитки тянулись от Москвы на запад. Эта была южная. Дон лежал на ней широкой синей жилой, и ниже Дона, к самой кромке, где синело Каспийское, шли названия, в которых для всех тут не было ещё ничего, кроме географии, — а для Воронина в каждом стояло то, чего этим восьмерым не следовало знать. Он поглядел на карту через головы строя, поверх обритого и долговязого, и подумал коротко, по-рабочему: вот куда теперь. Не на запад, где немца погнали и где он, отдышавшись, упёрся, — на юг, к большой воде. Война развернулась всем корпусом, как разворачивается тяжёлый человек, и пошла туда, где её ждали меньше всего.

Карту эту повесили без него и не для него — для занятий с людьми; но висела она над его новой частью указанием, куда ей вскорости идти. Всё лето они станут глядеть на эту синюю жилу, тыкать в неё указкой, разбирать по ней, как ходить в чужом тылу, — а к осени их по этой самой жиле и пошлют. Он отвёл глаза от карты. Срок был ближе, чем хотелось бы людям, что стояли сейчас перед ним и ещё не умели расходиться разом.

— Разойдись, — сказал он. — Сошко, останься. Остальных — Третьяк разведёт по местам.

Они разошлись — вразнобой, ещё не научившись расходиться разом, — и двор остался ему и заштопанному Сошко, и роса на лебеде уже начинала сходить под поднимавшимся солнцем. Сошко стоял, придерживая здоровой рукой перевязанную, и глядел в землю, заранее зная, о чём пойдёт речь, и заранее против этого ощетинясь.

— Рука как? — спросил Воронин.

— Заживает, товарищ капитан. — Сошко сказал это в землю, не вскидываясь, и упрямство держал не в голосе, а в том, как не отпускал перевязь.

Воронин не стал слушать про «заживает». Он молча протянул раскрытую ладонь — дай. Сошко понял не сразу, потом высвободил из перевязи кисть, бледную, ещё в жёлтых разводах, и вложил ему в ладонь. Воронин взял её, как берут, чтоб поздороваться, и чуть сжал.

— Сожми, — сказал. — В полную силу.

Сошко сжал. Пальцы сошлись слабо, дрогнули и поползли врозь под чужой хваткой; он стиснул зубы и поддавил ещё, и тогда удержал — но Воронин уже почувствовал, что́ удержал и какой ценой. Рука была плоха. Простреленное запястье если и срастётся, то не до прежнего, и в деле подведёт хозяина в самый неподходящий час. По уму его надо было отчислить в часть полегче. Но эта самая рука две ночи тащила из-под Лозовой раненого и не разжалась, и отчислять за неё человека было нельзя — не по бумаге нельзя, а по той арифметике, какую в бумагу не впишешь.

Он подержал слабую кисть ещё миг и отпустил — бережно, не уронив.

— Левой бить научишься, — сказал он. Не «не спишу»; но Сошко услышал в этом «не