спишу» вернее, чем если б было сказано. — В первый выход пойдёшь у меня под локтем, на глазах. Встанет из-за руки дело — пеняй на руку. Иди вправляй её, покуда лето.

— Научусь, — выговорил Сошко, и в горле у него дёрнулось. Здоровой рукой он подобрал больную обратно в перевязь, осторожно, как чужую.

Сошко пошёл к остальным, и Воронин проводил глазами ссутуленную под перевязью спину.

* * *

Бумагу принесли к нему в обед, когда он сидел в выгороженной под канцелярию каморке манежа и разбирал штатную ведомость — кого куда, кого чем вооружить, где взять второй комплект раций взамен утопленного в степи. Каморка была тесная, со столом из снятой с петель двери на двух козлах, с табуретом и единственным окном, забранным понизу фанерой; пахло в ней извёсткой и старой кожей от сваленной в углу спортивной рухляди. Воронин обживал её первый день и ещё не нажил в ней ничего, кроме этой ведомости да чернильницы-непроливайки, выпрошенной у писаря. Принёс бумагу посыльный из управления, в пакете с пятью сургучными печатями: перевод части материалов по южному направлению, для ознакомления командиру отдельного подразделения, под расписку, вернуть к вечеру.

Среди сводок и карт-двухвёрсток лежал лист потоньше прочих — копия немецкого документа, перехваченного и переведённого. Воронин читал переводы с той стороны не впервые и обыкновенно проходил их быстро, выбирая числа и направления; но на этом задержался. Это была не оперативная сводка. Это была аналитическая записка — кто-то на той стороне разбирал почерк советских разведдиверсионных групп на центральном участке за зиму, сводил разрозненные эпизоды в систему, искал общее. Сухо, по пунктам, без брани в адрес противника, без того презрительного «бандиты», каким немецкие штабы обыкновенно метили работавших у них в тылу. Аккуратно. Уважительно даже — той холодной уважительностью, с какой мастер разбирает работу другого мастера.

В одном месте, где речь шла о группе, работавшей на юхновском направлении в декабре, неизвестный автор разбирал отдельный случай: подрыв узла связи под малой развилкой в ночь перед нашим контрударом. И, разбирая, ронял между прочим, что узел тот к той ночи держали усиленным караулом не по плотности тыла, а намеренно — потому что по двум прежним почеркам уже выходило, где этот ночной гость ударит следующим.

Воронин дочитал строку до точки и не сразу перешёл к следующей. Декабрь, развилка на Слободку, узел, который они с Гридей рвали под утро. Он помнил ту ночь руками: помнил, как часовой стоял не там, где должен, как куст стерегли гуще, чем стоил провод в выметенном тылу, как немец отозвался слишком ходко, будто ждал, — и как он, Воронин, списал тогда всё это на нервы отходящего, битого под Москвой немца и пошёл дальше. Гридя тогда лёг с пробитым бедром. На пустом, выходило, месте лёг — не на нервах немца, а на том, что их там ждали; ждали по нему, Воронину, по тому, как он привык бить.

В каморке было душно и тихо; по фанере в нижней половине окна билась, шурша, запертая с утра муха, и от стола тянуло нагретой за день извёсткой. Воронин этого не слышал. Холод прошёл не в груди, а ниже, под ложечкой, — ровный, рабочий холод, какой берёт, когда нащупаешь в темноте под рукой не корягу, а гладкую, в палец, проволоку, протянутую поперёк тропы. Лист в руке остался тем же листом, и обед за фанерным окном тем же обедом; переменилось одно — полгода назад, под Слободкой, он, оказывается, уже наступил на такую проволоку, а понял это только теперь, среди бела дня, за казённым столом.

Он перечитал абзац ещё раз, помедленнее, сверяя чужие слова со своей памятью, и память сходилась с ними слишком гладко. Тот, кто это писал, ошибался в частностях и был прав в кости: понял, что против него не школа, а человек, и взялся не на метод, а на натуру. Имени не стояло — немцы своих под перехват не клали; стояла одна эта ровная, без лишнего слова, разборчивость, по которой узнаёшь чужую руку, не видя лица. Не лицо. Руку — и то, что рука эта уже однажды дотянулась и оставила Гридю в снегу под Слободкой, а он, дурак, посчитал это случаем.

Раз дотянулась — дотянется и ещё. Не пулей в спину; тоньше. Подведёт лакомую цель туда, куда сам Воронин по выученной логике и шагнёт, считая, что переиграл, — а западня будет уже разложена под этот шаг. Он знал этот приём с изнанки: сам ставил такие на людей попроще, спокойно, как столярную работу. Теперь его ставили на него, и ставил кто-то, у кого рука не дрожала — давно, тщательно, по двум-трём ночам сложив повадку, как складывают на зверя. А он про это полгода не знал бы вовсе, не ляг ему сейчас на стол этот лист.

Он не стал гадать ни кто это, ни откуда; гадать было не из чего. Он достал из-под ведомости тонкую тетрадь в коленкоровой обложке, заведённую ещё весной, — отдельную, ни для чьих глаз, ни под чью подпись. В ней Воронин копил по крохам приметы того, кто его читал: где сработала против него чужая голова, где на ровном месте чувствовалась подстроенность, где засада стояла слишком к месту, чтобы быть случайной. Капля по капле, без спешки. Туда теперь и легла Слободка — задним числом переписанная из «случая» в первую улику.

Дописал он из перевода две строки: про «больнее при меньшем шуме» и про охоту на натуру, а не на метод. И от себя одно: со следующего выхода ходить иначе. Раз читают по повадке — повадку ломать; раз ловят на том, что бьёшь по уму, — иногда ударить через ум, лишь бы сбить чужую выкладку. Закрыл тетрадь, сунул обратно под ведомость.

Тревоги в нём не было — тревожиться было рано и не о чем. Была засечка, какую делают зарубкой на стволе у брода: чужой след на росе ещё не разобран, чей он — неведомо, но уже видно, что ходишь тут не один. Полгода он не оборачивался. Теперь обернулся.

Перевод он вложил обратно в пакет, к сводкам. Имени нет — и не надо покуда. Появится след погуще — разберём по следу.

* * *

Под вечер за ним прислали из управления — не пакетом на этот раз, машиной. Судоплатов принял коротко, стоя, между двумя другими делами, и Воронин, входя, прикинул было, что зовут для передачи пакетов да