длинных пальцах обрезок изоленты, который таскал в кармане заместо чёток, и обронил, не поднимая глаз от ленты: «Шепчут, товарищ старший лейтенант, что нас вот-вот на юг кинут. Это правда али как?» Воронин поднял на него глаза и какую-то долю секунды держал в горле то, что сказать было нельзя, — а потом выговорил, что положено: «Шёпоту не верь. Тронемся — узнаешь от меня, не из угла. Готовь людей». Гридя ленту в карман убрал и ушёл — успокоенный не словами, а тем, что командир сидит на месте и чай у него остывает нетронутым. О том, что юг уже не «вот-вот», а с нынешнего утра, боец не услышал.

Дорожную сводку, что лежала у него под обрезом настольного стекла с весны, — ту, по которой он считал недели до притыка, — он вынул из-под стекла и отложил. Она отслужила. Дорога стала, недели вышли, считать по ней было больше нечего. А листок Озеровой класть на её место под стекло он не стал: новый счёт был не из тех, что держат на виду.

От него больше не зависело ничего из того, что решалось за тысячу вёрст: слово сказано, имя стоит на бумаге, бумага ушла наверх. Но сидеть сложа руки он не умел. Одно ещё было под рукой — его люди, которых через эти самые пять дней поведут на тот юг.

Пять дней. Воронин подтянул к себе чистый лист, обмакнул перо и стал писать в подразделение распоряжение о готовности к выдвижению на юг — то, прямого приказа на которое ещё не было, но к которому всё уже шло. Своих он выведет туда не вслепую, как все вокруг, а зная день, в который их позовут, и цену, в какую этот день обойдётся.

Глава 23

«Майская мясорубка»

Семнадцатого, перед светом, юг ударил с той стороны, с какой Воронин назвал его пять суток назад в чужом нетопленом кабинете.

Он услышал это раньше, чем увидел. Они лежали третьи сутки в балке за Барвенково, у самого южного локтя выступа, куда их кинули с ходу — не воевать, разведать: что копится у корня, пока наши уходят вперёд, на Харьков. Степь здесь была не та, что под Москвой, — широкая, голая, в молодом ковыле, прогретая уже по-летнему, и пахла полынью и сухой землёй, и по ночам было слышно, как далеко на западе погромыхивает наше наступление, ушедшее вперёд. Группа сидела зрячая, окопавшись на южном скате, и смотрела на юг — туда, где по перехвату месяц копился Клейст. Воронин один из всех знал не куда смотреть, а когда. Три ночи он лежал, считая до семнадцатого, и три ночи не спал толком. Число давило тяжелее оружия на спине: оно было не из этой степи и не из сводок — и сходилось, утро за утром, к этому рассвету.

И когда на рассвете далеко на юго-западе небо не посветлело, а загудело — низко, ровно, на одной ноте, без пауз, — он понял: пришло. По часам. В его число.

Дед лежал рядом, у пулемёта, и крутил в пальцах самокрутку — не закуривая, нельзя, дым выдаст, а так, по привычке, пока не отдохнёт рука. На звук он только повёл головой и крутить перестал. Самокрутку сунул обратно в кисет недокрученной — Воронин за зиму выучился читать эту примету: бросил Дед табак недомятым, значит, чует беду, уже знает.

— Артподготовка, — выговорил Дед негромко, не отрываясь от земли. — Густо кладёт. Не наша.

— Не наша, — отозвался Воронин. — Лыков. Связь со штабом группы. Срочно.

Гул нарастал и ширился, заходил с юга полукругом, и в этом полукруге Воронин читал не звук — карту. Ту самую, что носил в голове. Танки Клейста, сведённые к корню выступа за месяц по перехвату, вставали сейчас на ход. Не там, где их ждали, — не на острие. Под локоть. Под основание. Туда, где наши, вытянув руку на запад, оставили за спиной тонкую шею — и шею эту немец брал сейчас в две руки, с юга и навстречу с севера, чтоб свести.

Рассвело. И с гривы балки стало видно то, что он знал наизусть.

По степи, по дальнему скату, ползли коробочки. Много. Шли не россыпью — клином, уступом, как ходят те, кто наступает по плану, а не отбивается. За ними тянулась пыль, и пыль эта медленно загибалась к северу — туда, в спину ушедшим. Воронин смотрел на чужой клин в бинокль и не находил в себе ни удивления, ни торжества правоты. Было пусто и сухо.

В той, прежней жизни это называлось двумя строчками сухого текста: «17 мая группа Клейста перешла в наступление из района Краматорск — Славянск под основание барвенковского выступа». Он читал их давным-давно, в тепле, за столом, где война была уже семьдесят лет как кончена и всё в этих строчках оплакано и сдано в архив. Тогда за ними не было ни ковыля, ни полыни, ни этой пыли, что загибалась к северу. Теперь строчки шли по живой земле, перед его глазами, и под пылью были живые, которых не спасти, но хоть пересчитать на выходе. Он знал это утро наперёд, пять суток вёз с собой и подписал собой. Вот оно и встало — ровно такое, каким стояло в архивной строке, только архив был мёртвый, а это дышало.

— Товарищ старший лейтенант. — Лыков прижимал наушник, бледный. — Штаб группы. Спрашивают обстановку.

— Передавай. — Воронин не опустил бинокля. — Танки противника, числом до полусотни в поле зрения, перешли в наступление с юга, направление — на Лозовую, во фланг и тыл наступающим. Не отвлекающий. Главный. Под основание выступа.

Лыков застучал. Воронин слушал собственный голос, уходящий в эфир открытым текстом, и думал коротко, без жалости: вот и всё. Пять дней назад это было число в его голове, которое он назвал Судоплатову под видом складывания. Теперь это сводка с переднего края, и Лыков передаёт её как наблюдение группы. Но та, первая, подпись лежала под этим утром тоже. Резерв, который он купил собственной головой, если его положили, стоял где-то там, под левым локтём, и через час-другой ему предстояло либо подпереть горло, либо не успеть.

— Приняли, — сказал Лыков. Помолчал, слушая, и добавил тише: — Спрашивают ещё: точно ли главный? Не разведпоиск ли немецкий? — Мальчишка поднял на командира серые глаза за круглыми очками, и