Эту руку он узнал прежде лица. Августовский узел на Лубянке, тот же ключ, голос, бросивший ему в спину про удачу, которая понадобится. Тогда он запомнил её мельком, в час, когда за стеной решалась вся его судьба и до радистки ему было не больше дела, чем до лампы под потолком. А она осталась тут и проработала весь свой ключ всю осень, пока его носило по брянским лесам, по госпиталям, по кабинетам, — ту незаметную войну, какой не дают орденов. И война эта была вписана у её локтя: в раскрытой переплётной книге на краю стола часть строк была перечёркнута.

Он подошёл к её столу. Озерова — фамилию он вычитал только теперь, на ходу, из той же раскрытой книги — не подняла головы: дотягивала строчку, и оборвать её было нельзя, как нельзя оборвать того, кто диктует под запись. Воронин ждал, не торопя. Он умел стоять тихо у чужой работы и не мешать рукам делать дело.

Она добила строку, сняла с одного уха наушник, повернулась — и взгляд её остановился на нём, узнавая. Не сразу, на четверть секунды позже, чем узнал он, — а потом узнала, и узнавание это не обрадовало её и не встревожило: вписалось ровной строкой, и только.

— Не заблудились на сей раз, — обронила она вместо приветствия, чуть низковатым своим голосом. — Сами пришли. Стало быть, по делу.

— По делу, — отозвался Воронин. — Здравствуйте, товарищ Озерова.

— По имени даже. — Она не удивилась, только отметила, как отмечают входящий позывной. — Помните, стало быть. — И, словно сверяя его с какой-то своей записью, добавила без укора: — А с нашего порога обыкновенно расходятся, как из эфира, — отстучал и забыл.

— Я не забыл, — сказал он. — Вы мне тогда удачу пообещали. Такое держат в памяти.

— Вон что. Запомнили из-за удачи. — В углу губ у неё дрогнуло, коротко. — Что ж, удача — товар ходовой, её всякий помнит. — Пальцы её, освободясь от ключа, легли на край стола и легонько по нему пробежали — будто дотюкивали оборванную строчку, по привычке, не думая. Потом она оглядела его — внимательно, цепко, уже не по службе. Скользнула по петлицам, по новому, с иголки, обмундированию. — Прибавили вам. И одели заново. Гора, гляжу, не отпустила.

— Не отпустила, — согласился он. — И не отпустит, видать.

— Это с ней так всегда. — Озерова повела плечом, и в коротком этом движении была сухая усмешка над общей их горой. — Кто раз поднялся, тех уж не спускает. — Она выстукала пальцами такт по столу и спросила без перехода, тем деловым тоном, каким спрашивают в эфире позывной: — С чем пришли, товарищ старший лейтенант? У нас тут не приёмная, у нас смена. Говорите, что надо, — отвечу, чем смогу.

И Воронин, который шёл сюда за железом и за человеком, а не за разговором, отметил про себя: разговаривать с ней легче, чем он рассчитывал. И лёгкость эта была опаснее труда.

* * *

— Радио мне надо, — сказал он. — И радиста. Не для штаба — для дела за линией. Зимнего, долгого.

Он не стал договаривать какого: про дело своё он молчал, как велено, и она по лицу его поняла, что не договорит, и не спросила. В её ремесле тоже не спрашивали лишнего — кому в эфир, зачем, под каким делом; отстукал, что дали, и забыл.

— За линию, — повторила Озерова, и пальцы её на столе замерли. — Тогда вам не из общего парка. Из общего парка вам дадут РБ — ящик в полпуда, на горбу его за линию не наносишься, да и не дальнобойна она для тыла. Вам нужно другое. — Она оглянулась через плечо, в дальний угол, к дощатой переборке, понизила голос — не от тайны, а от того, что вещь, о которой шла речь, была наперечёт. — Вам нужен «Северок».

— Слыхал про него, — обронил Воронин. И верно слыхал — не здесь, не в этой жизни: имя малой станции, на которой за линией всю войну держалась связь, легло в память чужим, въевшимся знанием. Тут она была ещё новинкой, только с завода, — оттого и драгоценной. — Слыхал, что лёгкая. И что их мало.

— Мало — не то слово. — Озерова поднялась, и он увидел её во весь рост — невысокую, прямую, в перетянутой ремнём гимнастёрке, с той телеграфистской осанкой, что не гнётся и за сменой у ключа. — Их с осени всего ничего пришло, из Ленинграда, а Ленинград сами знаете в каком кольце. Каждую станцию тут просят пятеро, и каждое дело важнее некуда. — Она глянула на него снизу вверх, ровно, но и без уступки. — Так что одного «слыхал» вам мало будет, товарищ старший лейтенант. Тут не лавка.

— На станцию у меня бумага, — отозвался Воронин. — Её выпишут и выдадут, тут вы правы — не лавка, тут наряд. — Он помолчал. — А человека бумагой не выпишешь: в лесу с пулей за спиной станцию чинить будет не наряд, а руки. Потому про железо я вас не прошу — железо дадут. Прошу про того, кто при нём. Кто знает её так, чтоб не выбросить, когда сядут лампы.

Что-то в лице у Озеровой переменилось — не смягчилось, а сошлось ближе: так бывает, когда человек слышит наконец нужное слово после многих ненужных. То, что он сам, не дожидаясь упора, отвёл бумагу от живого, она отметила в его пользу. Но в пользу — не значит уступила.

— Чинить её есть кому, — заговорила она уже иначе, по-рабочему, придвинув переплётную книгу и развернув к нему. — Из моих двое умеют так, что станция у них поёт. — Палец её прошёлся по двум строкам, по верхней и нижней, и остановился на верхней. — Вот этот вам годится. Кравчук. Парень молодой, рукастый, станцию знает. Берите Кравчука — отдам сегодня, и вам забота с плеч.

— А второй? — спросил Воронин. Он смотрел не на верхнюю строку, а на нижнюю, ту, что она палец обошла.

— А второго не дам, — сказала она просто, и в простоте этой не было ни заминки, ни торга. — Не спрашивайте. Второго не дам.

— Отчего? — Воронин не двинулся. — Кравчук