с узла связи в ухе и за ночь не выветрил. Сидел в общежитии при коптилке, разложив на колене казённые листы со столбцами фамилий, и поверх готового порядка чертил свой — кого под что, кого с кем. Зимний тыл считался поначалу не людьми, а навыками: кто доведёт станцию до места и не угробит на морозе, кто положит заряд под ферму с одного раза, кто пройдёт по снегу так, чтобы за ним назавтра не свели по следу команду. И поверх всего — то, чего в списке не было ни графой, ни словом и чему вчера, одной мёртвой нотой в наушнике, научила его женщина у ключа: эфир там — с ушами. Оттого первой строкой и встало одно слово, раньше лучшего ходока, раньше лучшего подрывника. Без него и лучшие фамилии на листе годились в один расход — в снег.

Утром он поехал смотреть людей не по бумаге.

База Особой группы стояла на «Динамо», и от стадиона война не оставила почти ничего стадионного. Трибуны пустовали под снегом, поле было перепахано учебой, в манеже, где до войны гоняли в тепле спортсменов, теперь пахло оружейным маслом, мокрым сукном и тем кислым духом долгой солдатской работы, какой стоит везде, где много людей помногу часов делают одно и то же руками. По дальнему краю поля, за снеговым валом, хлопали одиночные — в тире пристреливали; ближе, на разрытой полосе, цепочка в маскхалатах ползла по-пластунски, и над ползущими ходил, не повышая голоса, инструктор с секундомером.

Воронин предъявил предписание, прошёл. Семёнов прошёл за ним — по одному слову «со мной», как повелось у них с узла, — и встал чуть позади и слева, тем своим вполоборота, откуда удобнее видеть спутника, чем местность. На местность ему было всё равно. Воронину — нет. Он остановился у кромки, дал глазу обвыкнуть и стал читать поле, как читал улицу: не кто как старается, а кто как сделан. Старательных тут было полно. Сделанных — поискать.

Своих он увидел сразу, без поиска, по одному движению. Трое сидели на корточках у разложенного на брезенте взрывного хозяйства, и над ними горбился четвёртый, длиннорукий, и руки его не лежали без дела ни секунды.

— … а я тебе говорю, студент, бикфорд по такому морозу горит не как летом, — толковал Гридя, не выпуская из пальцев обрезок шнура и крутя его так и эдак. — Дело хитрое, да руки помнят: летом отмерил — отрезал, а зимой клади запас, не то рванёт у тебя под рукой, пока ты ещё на карачках от него ползёшь. Вот тебе и вся арифметика.

— То есть как — запас? — Лыков снял круглые очки, протёр полой, надел; за стёклами серые глаза смотрели въедливо и точно. — На сколько именно запас? Это же расчёт, тут на «помнят» нельзя. Тут цифру надо.

— Цифру ему. — Гридя фыркнул и завертел шнур быстрее. — Цифру в Москве на бумаге пишут. А ты под мостом ляжешь, у тебя пальцы колом, спички мокрые, немец по той стороне ходит — тут тебе никакой цифры в голову не влезет, одни руки и останутся.

Четвёртый, не вступая, неспешно мял в пальцах самокрутку — не закуривал, тискал её, поворачивал, будто ею думал. Дед слушал спор молодых, как слушают воду в реке: не вмешиваясь, пока она течёт в берегах. Потом, не подымая глаз, обронил негромко, с мягким своим полтавским выговором:

— Обое правы, хлопцы. И цифру клади, и руки слухай. — Он примял самокрутку с торца. — Только руки прежде. Цифру забудешь — вспомнишь. Руки забудут — некому будет вспоминать.

И снова замолчал. Спор кончился — без окрика.

Воронин подошёл. Гридя вскинулся первым, по-собачьи радостно, едва не выронив шнур:

— Командир! Сергей Иваныч! А мы тут студента уму-разуму. Глядите, дали нам школу — а в ней половина пороху живьём не нюхала.

— Нюхать научишь. Не на то тебя держу, чтоб ты сам нюхал, а на то, чтоб другие за тобой умели. — Воронин опустился на корточки рядом, оглядел разложенное на брезенте хозяйство — привычно, прикидывая, чего не хватит первым в поле. — Сидите тут как на пикнике. А по тылу пойдём — раскладывать будет некогда и негде. Всё, что на брезенте, понесёшь на горбу и в темноте на ощупь соберёшь. Вот к тому и приучай. Не к складному столу.

Дед поднял на него глаза — тёмные, спокойные, в сетке морщин: понял, к чему командир клонит, и был согласен. Воронин подержал взгляд секунду дольше нужного. С того лета, с брода в белорусских лесах, ему не на кого было так вот посмотреть и отвести глаза спокойным.

Лыков, пока старшие толковали, тихо колдовал в стороне над тем, что было ему всего дороже, — над раскрытым ранцем рации, перебирая запасные лампы, завёрнутые в вату каждая отдельно, и беззвучно шевеля губами, пересчитывая. Воронин подсел и к нему.

— Сколько ламп берёшь в запас?

— Тройной комплект, товарищ старший лейтенант. — Лыков поднял голову, и за круглыми стёклами мелькнула тревога знатока. — Их в мороз бьёт. Сядет лампа — и станция немая, а где я в тылу новую возьму. Тройной — это уж самое малое. По-хорошему бы пятерной, да веса не унести.

— Бери тройной и каждую — в своё гнездо, чтоб на ощупь, не глядя, в темноте сменить. — Воронин тронул вату пальцем. — В поле фонарём не посветишь. Менять лампу будешь, как затвор перебирают, — слепыми руками.

За стёклами мелькнуло короткое удивление — так радист встречает строевого, понявшего его заботу с полуслова. Лыков молча стал перекладывать лампы плотнее. Полгода назад студент робел перед ним; теперь принимал его слово по своему ремеслу как от ровни.

* * *

Людей под зимний тыл он отбирал не на плацу и не в строю, а в работе и поодиночке: подходил, смотрел, как человек делает дело, перекидывался двумя словами и шёл дальше. Иных вычёркивал, не доходя, — по одной посадке, по одному тому, как боец держит лопатку или мешок. Семёнов ходил следом, не мешая, всё так же складывая увиденное куда-то про запас; раз только обронил в спину:

— Перебираете, как невеста на смотринах.

— Перебираю, — отозвался Воронин, не оборачиваясь. — Мне с ними зимовать за линией. Лучше тут переберу, чем там недосчитаюсь.

Того, кто был ему нужен, он высмотрел в стороне от всех — у снегового