вала, где боец в одиночку правил что-то мелкое, сидя на корточках спиной к ветру. Не ползал на показ, не тянулся попасться на глаза комиссии; делал своё. Воронин подошёл, встал. Боец был немолод для красноармейца — за тридцать, кряжистый, с обветренным дочерна лицом таёжного склада, какое наживается не на учениях, а на промысле. Перед собой он разложил на тряпице разобранный затвор и собирал на ощупь, не опуская глаз; глаза смотрели мимо рук, за вал, и щурились на белое поле так, как щурятся те, кто привык читать с него погоду и зверя. Между делом пальцы сами вязали и распускали узел на сыромятном ремешке.

— С какого края? — спросил Воронин.

Боец не вздрогнул, не вскочил. Договорил руками, защёлкнул затвор, и только тогда поднял голову.

— С Ангары, — сказал он окающе, неторопко. — Промышляли там. До войны.

— Промышляли — это белку? Соболя?

— И белку. — Уголок у него дрогнул, не улыбкой, а так. — И что покрупнее. На кого по следу выйдешь.

Воронин присел рядом, взял с тряпицы пустую гильзу, повертел. Таких не словами берут.

— Зовут как?

— Третьяк. Лука.

— По снегу ходишь, Лука?

— По снегу хожу. — Он смотал ремешок, спрятал в кулак. — По снегу всю жизнь хожу. На лыжах раньше тятькиных встал. След читаю — и свой прятать умею. У нас без того нельзя: набедокуришь — соболь уйдёт, а то и сам не выйдешь.

— Свой прятать. — Воронин это и хотел услышать, и теперь, услыхав, не показал виду. — Это мне дороже всякой стрельбы. Стрелять у меня многие стрелять умеют. А вот пройти так, чтоб за тобой назавтра по снегу команду не свели, — этому в школе не учат.

Третьяк глянул на него прямо, без угодливости, оценивая в свою очередь, — как глядит охотник на охотника, прикидывая, стоит ли с этим идти в один лес.

— Не учат, — согласился он. — Этому десять зим учатся. А кто не выучился — тех тайга прибирает. Без зла. Просто кто не умеет, тому там не место.

— За линию пойдёшь? — спросил Воронин прямо. — Не на месяц. На зиму. В немецкий тыл.

Третьяк помолчал, глядя за вал, на белое поле. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Пойду. — И прибавил тише: — Мне домой всё одно покуда нет ходу. Дом мой за линией остался, под ним. Так уж лучше я к нему сам пойду, в тыл, чем тут на «Динамо» по-пластунски ползать.

Воронин не стал переспрашивать, чей дом и под кем; по лицу было видно — спрашивать не надо. Туда сибиряка тянуло не одной службой: за линией остался неоплаченный счёт, и платить его он шёл сам — тем же, чем самого Воронина тянуло прочь от выписанного по литеру тепла.

Тыл, куда они шли, был та же тайга — только зверь в ней двуногий и с пеленгатором, а правило одно: наследил — пропал. Это сибиряк знал кожей, не из устава.

* * *

Семёнов нагнал его, едва Воронин отошёл от вала, и заговорил не сразу — выждал, пока отойдут на десяток шагов, чтобы не при бойце.

— Этого не возьмёте, — сказал он негромко, как клал всегда. — Сибиряка.

Воронин остановился.

— Отчего?

— Оттого. — Семёнов не доставал ни ножа, ни карандаша; в этот раз у него и довод был не в руках, а в папке, и он эту папку чуть приподнял, не раскрывая, — показал, что бумага есть, а читать не дал. — Я тут прошёлся по делам, покуда вы по рукам глядели. На него заведено отдельное. Третьяк Лука Гордеич, из окружения вышел в октябре, под Вязьмой, один, через линию, без оружия и без части. Один, товарищ старший лейтенант. Группа полегла, а он вышел. Бывает такое?

— Бывает, — сказал Воронин. — Я сам так выходил.

— Вот и я про то. Вы так выходили, он так выходил. Целая, гляжу, порода. — Семёнов не сложил довода, держал папку при себе. — Один уцелел из всех — и сразу в особое подразделение, к станции, к взрывчатке, в немецкий тыл. Удобно ложится, не находите? Я таких удобных не люблю. На него пятно, и пятно я снимать не стану, покуда не пойму, как он один остался, когда все легли.

Логику эту Воронин знал изнутри — сам бы ею мерил по ту сторону: один вышел из всех, значит либо везуч сверх меры, либо отпущен с умыслом. Он смотрел на снеговой вал, за которым остался Третьяк, и видел в нём себя — тем летом, в белорусских лесах, когда его, такого же одиночку без части, всякий встречный окидывал этим же прикидывающим взглядом.

С Озеровой накануне он выиграл начисто: положил на стол свою цену вместо чужой бумаги. Здесь тем же ходом не вышло бы. Озерова берегла лучшего бойца, а Семёнов берёг не человека — берёг подпись, и подписи на слово цены не положишь. Тут не уступали — торговались.

— В отряд я его беру, — сказал он. — Он умеет то, чего у меня нет ни у кого. И время мне его проверять — зима, а не ваши недели.

— Не подпишут с таким пятном. — Голос Семёнова не дрогнул. — Хоть головой ручайтесь.

И вот тут Воронин впервые не нашёл, чем переломить. С наркомом был козырь — карта, прогноз. Здесь козыря не было: одна его вера в чужие руки против казённой бумаги, а вера к делу не подшивается. Либо отступиться от сибиряка, либо заплатить — тем, чего платить не хотел.

— Что вам надо, чтоб подписали? — спросил он прямо. Спрашивать так значило уже наполовину сдаться, и оба это услышали.

Семёнов глянул сбоку — коротко, удивлённо даже: к нему так, в открытую, не торговались. Прикинул, нет ли второго дна; дна не было, одна нужда, и оттого он своё взял.

— Берёте — берите под особый надзор, — сказал он ровно. — Не я за ним гляжу — вы. Раз в декаду пишете мне на него рапорт: где был, с кем, что делал. Сами. Своей рукой. Станет ясно, что чист, — сниму пятно и порву рапорты при вас. Окажется не чист — а вы его кажду декаду обеляли — пойдёте по делу с ним заодно. Вот моя цена. Дешевле не отдам.