— это ему за каждым кустом будет мерещиться, что я веду группу в немецкие руки. В тылу от такого догляда люди гибнут вернее, чем от немца.

— Знаю, — отозвался Судоплатов, не повышая голоса и не отрываясь от карты. — Оттого и даю его вам, а не другого. Пусть смотрит. Сходите раз, сходите два, выведете людей живыми, сделаете дело — и он своими глазами увидит то, чего бумагой ему не докажешь. Либо переменится, либо упрётся ещё злее. И то, и другое мне знать полезно. А вам полезно, чтоб рядом был тот, кто не на веру вас принял, а на проверку. На веру-то всякий примет, да в трудный час первый и продаст.

— Бумагу его я не отвёл, вы слыхали вчера, — всё так же продолжал он, водя ногтем по карте. — И отводить не стану. Она при деле, дело при нём, а он теперь при вас. Так надёжнее — и наркому спокойнее, и мне виднее, и вам, старший лейтенант, под приглядом оно даже честнее. Кто на виду, того исподтишка не свалят.

Он поднял глаза, и в них не было ни сочувствия, ни угрозы — одна холодная ясность человека, расставившего фигуры так, как ему удобно.

— Сработаетесь. Вам теперь с ним рядом и за линию ходить. Идите.

Воронин вышел в холодный коридор и притворил за собой дверь. Папка с людьми оттягивала руку — настоящая, весомая, первый кирпич того, ради чего он жил полгода. И в эту же руку, между пальцев, ему вложили нож. Календарь рассудит наркома, тут он был спокоен. А с тем, кто пойдёт теперь за линию плечом к плечу и день за днём будет смотреть ему в спину, календарю не управиться.

Он сунул папку под мышку и пошёл вниз по лестнице, считая на ходу, кого первым затребует из списка, — и Семёнова в этот счёт уже приходилось класть отдельной строкой, как кладут не бойца, а ношу, которую нести через всю зиму.

Глава 3

«Озерова»

Семёнов ждал его внизу, у выхода, как уговорено накануне, — стоял в стороне от двери, в накинутой шинели, и смотрел на падающий снег с тем ровным безразличием, с каким глядят на стену напротив. Воронин кивнул ему по-служебному, и они пошли рядом, через двор к воротам и дальше, в стылую утреннюю Москву, — командир разведгруппы и приданный ему особист, которым отныне было ходить вместе и не о чем говорить.

Снег за ночь затянул колею свежим полотном, и город под ним стоял тот же, что в начале месяца, — притихший, осевший в сугробах, на самой кромке. Только парадного кумача больше не было: он отыграл своё седьмого числа и ушёл вместе с колоннами туда, на запад, откуда тянуло теперь не музыкой, а ровным далёким гулом. Шли посередине расчищенной мостовой, мимо заложенных мешками витрин, мимо ежей на перекрёстках — рельсы, сваренные так свежо, что на швах ещё не схватилась ржавчина. По тротуарам спешил народ, не глядящий по сторонам, считающий каждую минуту светлого времени. Воронин читал этот город не как улицу, а как местность: где простреливается, где укроет, где станет узко. Привычка с той службы не отпускала его ни в лесу, ни на мостовой.

На узел связи он шёл не из любопытства. Дело, выданное вчера Судоплатовым, начиналось не с людей даже, а с железа: собери хоть два десятка лучших ходоков, выучи, сладь — и положишь их всех за линией в первую же неделю, если у группы не будет надёжной связи. Глухая группа в тылу бьёт вслепую, своих не слышит, выйти не успевает. И потому вчера, разложив на колене список того, что нести зимой, на первую строку он поставил не взрывчатку и не лыжи — радио. И при нём человека, который это радио в чужом лесу не бросит. Того и другого в обескровленной по связи армии было не густо, и добывать их предстояло не приказом, а своими ногами: что отберёшь сам и выпросишь сам.

Семёнов шёл на полшага позади и слева — так, чтобы видеть спутника вполоборота. За всю дорогу он обронил одно:

— Радио себе ищете.

— Ищу, — отозвался Воронин.

— Дело хозяйское. — И снова замолчал; в молчании этом не было ни одобрения, ни упрёка — одно ровное внимание человека, который всё складывает куда-то про запас, не показывая куда.

Узел связи помещался в полуподвале старого доходного дома за разведотделом — там, куда не доставала бомба, где дореволюционные своды держали над головой шесть этажей кирпича. Воронин предъявил предписание, постоял, пока дежурный читал его долго и недоверчиво, сверяясь с лицом, и наконец был пропущен — он и Семёнов за ним, по одному слову «со мной». Вниз вела крутая лестница, и чем ниже, тем теплее становилось и тем явственнее наплывал снизу тот воздух, какой Воронин узнал бы и с закрытыми глазами: нагретый изоляцией, канифолью, лампами, дыханием на малом объёме, — запах невидимого ремесла, что держит на ниточках весь фронт и о котором в сводках не пишут.

* * *

В подвале стрекотало.

Стрекотало на десяток голосов разом — сухо, дробно, вперебой, как стрекочет на лугу к вечеру невидимая мелочь; только лугом тут и не пахло — низкая, в два свода, комната, заставленная по стенам аппаратурой, и над каждым аппаратом горбился свой человек, и каждый выстукивал своё, не слыша соседа. Под потолком на крюке висела единственная лампа в жестяном конусе, и свет её падал кругами на руки, на ключи, на разложенные бланки, а лица оставались в полутени. Пахло канифолью и жжёной пылью с разогретых ламп. По стене тянулись жгуты проводов, схваченные деревянными планками, и где-то за дощатой переборкой мерно гудел движок зарядной станции — питал то, чего в розетке на всех не хватало.

Воронин остановился на нижней ступени, давая глазу обвыкнуть и привычно, не напоказ, пересчитывая: сколько аппаратов, какие, кто за ними. Большинство стучали по-казённому, исправно: связисты, не разведчики, — отобьют, что велено, и ладно. Но в дальнем углу, у малого аппарата на отдельном столе, спина сидела иначе — прямая, без той усталой сутулости, что наживается за сменами у ключа. И рука на ключе лежала так, как ложится у того, для кого морзянка не работа, а язык: пальцы били коротко, чисто, без лишнего, — та экономная точность, по которой узнаёшь мастера и у ключа, и