окажись он по эту сторону стола и увидь вчерашнего окруженца, который раскладывает немецкий ноябрь как по писаному. Семёнов был не подлец. Семёнов был прав. И вся беда в том, что прав он был насчёт лжи, которой не было, — потому что правда за нею стояла такая, что её этому веку не предъявишь, не сойдя за сумасшедшего или за того самого засланца. Таких — дотошных, недоверчивых, с холодным глазом — Воронин в прежней жизни держал при себе: на них всё и стояло. Дурно было одно — что нынче этот глаз наставлен на него.

— Дайте ясность — завтра же порву её при вас и руку подам, — обронил Семёнов, словно подслушав, и тронул папку пальцем. — Не даёте. — Помолчал. — Стало быть, держу.

Он сложил нож щелчком, спрятал карандаш в папку.

— Вам наверху, может, и поверят, им виднее, им и решать. А я подожду середины ноября, как все. Сойдётся ваше — сниму шапку, первый сниму. Не сойдётся… — Он не докончил. — Ну, тогда поговорим уже не в коридоре.

И посторонился, давая дорогу, вежливо, как уступают старшему по званию.

Воронин прошёл. В спину ему не глядели — он чувствовал, что Семёнов уже развернулся и пошёл своей дорогой, со своей папкой, в которой торчал наискось исписанный от руки лист. И в этом было хуже всякого взгляда. Тот, кто сверлит спину глазами, опасен на минуту; этот не торопился, потому что время работало на него. Вчера Воронин спорил с наркомом и устоял. С этим устоять было нечем: доказать он не мог, соврать значило проиграть, а молчать перед таким — всё одно что признаться. Оставалось работать и ждать, когда дело перевесит чужую правоту. Если перевесит.

* * *

Вызвали его к вечеру, и не наверх, а в неприметную комнату на нижнем этаже, где за столом, заваленным картами и сводками, его ждал Судоплатов — один, в той же глухой гимнастёрке, почти без знаков различия, грузный и спокойный, как тяжёлый предмет, который не сдвинешь словом.

— Садитесь, — обронил он, не поднимая головы от карты. — Времени мало, говорю коротко. Сидеть и ждать ноября сложа руки я вам не дам. Под замком до срока — это для наркома. У меня вы при деле с нынешнего вечера.

Воронин сел. Под рукой Судоплатова лежало подмосковье, исчерченное синим и красным, и пальцы его, тяжёлые, без перстня, стояли где-то западнее города, в излучине, где синие стрелы выгибались к Москве, а между ними оставались белые, ничьи прогалы лесов.

— Группа ваша цела? — спросил Судоплатов. — Те трое, с кем вышли.

— Целы. Подрывник, радист и Панасенко. Сведены, сработаны.

— Трёх мало. — Судоплатов поднял голову, и взгляд его лёг на Воронина — не давящий, как у наркома, а оценивающий, деловой: прикидывал, сколько потянет этот человек, не на весах доверия, а на весах работы. — Зимой пойдёт другое дело, не летнее. Немца остановят — это, по-вашему, решено, вы за это головой поручились. А как остановят, так и погонят, и вот тут начнётся ваше: тыл, связь, мосты, дороги. Мелким наскоком там не возьмёшь, там нужна не группа в три ствола, а кулак.

Он провёл ногтем по белому прогалу на карте, по тому самому, ничьему.

— Дам вам людей. Сколько унесёте — столько и берите, в разумную меру. Сами отберёте, сами сладите, под себя, под свою повадку. Не из тех, кого спишут не жалко, — из тех, кто в тылу не сдаст. Вам с ними потом идти за линию, не мне. — Он подвинул через стол тощую папку, новую, ещё чистую, без обтрёпанных тесёмок. — Тут что есть под рукой. Списки выздоравливающих, школа, переменный состав. Глядите, выбирайте. Кого захотите — затребую.

— Сколько брать? — спросил Воронин. — Под какую задачу считать.

— Считайте под зимний тыл. — Судоплатов на миг оторвался от карты. — Не рейд на одну ночь, а работу на месяцы: уходить, отлёживаться, бить и снова уходить. Стало быть — связь, взрывное дело двойным запасом, лыжи, своя медицина, радио надёжное. Прикиньте сами, вам нести. Раздуете до батальона — не дам и не надо: большой кулак в тылу не спрячешь, его за версту слыхать. Малый да злой. Десятка полтора-два хороших, чтоб каждый троих стоил.

— Полтора-два десятка я подниму, — обронил Воронин. — Лишь бы стрелковой команды не подсунули вместо разведчиков. Мне не строй нужен, мне нужны такие, кого в лесу одного оставь — выйдет и дело сделает.

— Затем вам и дано выбирать самому. — Судоплатов чуть наклонил голову; ответ ему пришёлся. — Подсунут — вычеркнете. На то ваша рука.

Воронин раскрыл папку, пробежал глазами первый лист — фамилии, года, специальности, скупые пометки, — и пальцы сами легли на край листа плотнее, чем нужно. Полгода назад за ним не числилось и отделения. А целую жизнь назад, в другом веке, он командовал такими же списками и знал цену каждой строчке. И вот опять ему в руки клали людей — затем же, зачем кладут всегда: чтобы он повёл их туда, откуда вернутся не все. Вот его настоящий паёк, не сухарь с сахаром.

— Сделаю, — обронил он. — Отберу.

— Отберёте. — Судоплатов уже снова смотрел в карту. — Сроку вам — до конца месяца сладиться. Дальше в дело, ноябрь там не ноябрь.

Он сказал это так, будто ноября с его экзаменом нет вовсе и не висит над Ворониным расстрельный срок, — сказал как о решённом, и в этой будничной уверенности было больше веры, чем во всяком тёплом слове. Воронин поднялся, забрал папку. У двери его остановило — негромко, в спину, тем же ровным тоном делового человека:

— И вот ещё. В группу вам придадут человека от особого отдела. При отдельном-то подразделении положено, для порядку. — Судоплатов не поднял головы, не сделал ударения; просто доложил это последним листом, без нажима. — Семёнова придадут.

Воронин стоял с папкой в руке и молчал. Между этим человеком и тем, кто чинил карандаш в коридоре, лежала вся его, воронинская, война на ближайшую зиму — и оба теперь оказывались по одну сторону от него, и обоим он был должен.

— Разрешите прямо, товарищ старший майор, — обронил он наконец. — Семёнов меня считает вражеским засланцем. Не верит ни одному моему слову. С таким за линию ходить