к дяде, ведь у тебя начинаются каникулы». — Берды с улыбкой смотрел на бабушку.

Но Кейкиль-эдже ничуть не смягчилась. Она подкатилась к внуку, цепко: ухватила его за плечо и с силой подтолкнула к двери.

— Джин не спросит, утащить или не утащить. Вон у соседа корова выкатила глаза, дернула раз-другой погами и околела. А все почему? Сын Кябе-эдже, вроде тебя, не слушает, что ему говорят, привязал скотину рядышком с Оммук-кошк…

Берды понял, что теперь бабушка не скоро остановится, и стремглав бросился во двор, к хлеву. Он скоро вернулся с победоносно вздернутой головой.

— Наша корова в лучшем виде. Стоит и спокойно жует, — сообщил он.

Услышав эту весть, Кайкиль-эдже немного успокоилась.

— Скажите спасибо своей бабушке за то, что она бога не забывает. Поэтому корова цела-невредима, и джин ее не тронул.

Старушка приоткрыла ворот своего платья и трижды сплюнула: «Тьфу, тьфу, тьфу», чтобы отвести беду.

— Молоды вы еще, глупы. Учитель ваш скажет: «Джинов нет», — вы и верите ему. А что он в жизни знает? Давно ли сам был таким же, как вы? А вот бабушке, у которой голова побелела, не верите, да еще и насмешничаете, — ворчала Кейкиль-эдже, опускаясь на ковер. — Пусть бы он, этот ваш учитель, который говорит: «Нет джинов», пошел бы в дом Кябе-эдже да взглянул на корову. Как бы он тогда ответил, если бы его спросили: «А это чьи проделки, ну?!»

Мереду неловко было прервать Кейкиль-эдже, и он тоже сел на ковер, скрестив под собой ноги.

— А кто видел, что корову погубил джин? — спросил мальчик.

Кейкиль-эдже тотчас же отозвалась:

— «Кто видел»? Он еще спрашивает! Разве ты не знаешь, сколько людей погубил джин в Оммук-кошк?

— Ничего не знаю, — ответил Меред.

— Так вот послушай, Берды-джан, и ты слушай, сынок. После захода солнца не вздумайте идти мимо этих развалин, дети мои родные. Там…

— Э-э! — беспечно воскликнул Берды. — Есть такая поговорка: «У страха глаза велики». Ты лучше послушай, какую песню мы разучили.

Но уж если Кейкиль-эдже о чем-то заговорила, сбить ее или перевести разговор на другое невозможно. Она, как селевой поток, не остановится.

— Ведь я добра вам желаю, — увещевала ребят Кейкиль-эдже. — Внимательно выслушайте, а потом я посмотрю, подойдете ли вы к Оммук-кошк… Да, дети мои, когда-то и я была маленькой девочкой, как вы. Я тогда знать не знала, ведать не ведала, что есть на свете джины-арвахи. Однажды я играла неподалеку от Оммук-кошк. Мимо меня по дороге, что вела к развалинам, прошла женщина. Вдруг слышу ужасный крик. Я так и подскочила. «Ой, вай!» — кричала женщина, которая только что прошла по дороге. Я подбежала к ней. Она упала на землю, сама бледная, глаза закатила. Несчастная прожила после этого еще три дня, лежала без памяти и стонала: «Ой, вот он идет»… А сосед наш Сапар-ага вскоре после одного случая вовсе уехал в другое селение. Я сама слышала, как он рассказывал: «Шел я недавно мимо развалин. Уже вечерело. Вдруг прямо под ноги мне выкатилось что-то круглое, мохнатое, с четырьмя горящими глазами. Вокруг меня катается, идти не дает. Потом это круглое-мохнатое стало на месте, отряхнулось и обернулось — не женщиной, не чудовищем и не знаю, как его назвать. Кинулось оно ко мне на шею и начало душить. А что потом было — не помню. Очнулся я в своем доме. Открыл глаза, и в углу нашей черной кибитки чудится мне оно. Свет пробивается через щели дверей и потолка, а мне кажется — это его глаза, кругло-мохнатого».

— Был наш сосед Сапар-ага подобен горной скале, — рассказывала бабушка, — а после этого случая куда все подевалось — высох на глазах.

Кейкиль-эдже вздохнула.

— Верно сказано: «Чему бывать, того не миновать». Уехал Сапар-ага из нашего селения, но смерть настигла его. И месяца не прошло, как узнали мы, что простился он со светлым миром..

Бабушка замолчала, уйдя в воспоминания. Спустя некоторое время она снова заговорила проникновенным голосом, обращаясь к ребятам:

— Вы еще дети. Да хранит вас аллах…

— Вах, бабушка, придумываешь ты всякие небылицы. — Берды наслушался подобных рассказов, и они ничуть не трогали его.

— Опомнись! Дитя мое родное, неразумное, никогда не говори так о нечистом месте. Я очень боюсь старого дворца Оммук-кошк, — сказала Кейкиль-эдже.

Она молитвенно поднесла руки к лицу и медленно провела сверху вниз, словно совершала омовение. Меред услышал, как она при этом что-то шептала. Затем Кейкиль-эдже снова обратилась к мальчикам. Голос у нее стал мягким, она уговаривала их:

— Не ходите там по вечерам. Вы заиграетесь и бегаете неведомо где, а я места себе не нахожу, пока не увижу родные лица… Вот что… Научу-ка я вас кулхувалла…

— Это что, песня такая — кулхувалла, Кейкиль-эдже?.

Меред обрадовался, что ему представилась возможность вступить в разговор.

Мог ли он подумать, что его вопрос заставит Кейкиль-эдже снова нахмуриться? Лицо ее потемнело. Так меркнет небо, закрытое тучами, из которых вот-вот повалит снег. А Меред еще не понял, что у Кейкиль-эдже переменилось настроение, и добавил:

— Ну их, эти страшные сказки о глазастых чудовищах. Лучше песню новую разучить.

Меред даже себе не хотел признаться: рассказ Кейкиль-эдже о таинственной недоброй силе дворца Оммук-кошк заронил страх в его сердце.

Кейкиль-эдже с трудом сдержалась, чтобы не выплеснуть гнев на неразумное дитя.

— У вас на уме только песни да игры. Я не запрещаю вам петь. Но кулхувалла — не песня. Это старинная молитва-заклинание. Если тебе стало страшно — прочти три раза подряд кулхувалла, и страху как не бывало, и на душе легко сделается. Это очень сильное, заклинание.

— Берды-джан, — ласково обратилась она к внуку, — возьми бумагу и ручку. Я буду медленно читать кулхувалла, а вы записывайте. Потом, когда выучите наизусть, эту бумагу не бросайте где попало. Ее нужно опустить в чистую воду. Поняли?

Берды послушно выложил на стол все, что просила бабушка, но лицо у него было хитрое. Он весело подмигнул Мереду, мол, держись, старому человеку перечить нельзя. А Кейкиль-эдже выпрямилась, сосредоточилась и торжественным голосом начала нараспев читать.

— Биссмилла рахман рахим, кулхуваллахы ахат, аллахи…

Берды крепился изо всех сил, но тут не выдержал и громко прыснул, зажав рот.

— Ты что?! — воскликнул Меред, одергивая друга. — Как не стыдно! Бабушка говорит, а ты смеешься…

Кейкиль-эдже с благодарностью и в то же время с некоторой долей удивления посмотрела на Мереда, словно увидела его другими глазами. Ей нравилось, что красный галстук у него аккуратно повязан, что черные густые волосы не растрепаны. И сидел он прямо,