того времени война изменила сам гештальт смерти. В окопах они жили со смертью бок о бок каждое мгновение, а некоторые, как Уилер, – годами напролет. К своим 28 он видел гибель сотен, если не тысяч человек, а сколько тел убитых – вряд ли сосчитать. Сила смерти заключается в страхе, который становится сильнее вследствие неизвестности. Уилеру смерть не могла показать ничего нового, кроме конца его собственной жизни.

В послевоенные месяцы и годы само понятие смерти стало определяться иначе, а выжившие искали новые способы справиться с разлукой с погибшими. В 1890-х годах кремация умерших почти не применялась – за год во всей Британии таким образом утилизировали менее сотни тел. К 1920-м кремация стала выбором десятков тысяч. Ежедневное созерцание ужаса гниющей плоти – трупов, изгрызенных крысами, и как альтернатива традиционному погребению – чистое, не оставляющее никаких следов сожжение. Вера и ортодоксальная религия оказались в числе жертв войны, а бесконечное количество мертвецов вызвало всплеск интереса к нетрадиционным представлениям о духе, и чем эзотеричнее, тем лучше, ведь мистики, медиумы и прорицатели обещали возможность, пусть и эфемерную, общения с ушедшими в мир иной.

Сотни тысяч родителей в Британии так и не узнали, что случилось с их мальчиками. Они просто получили официальные телеграммы со стандартной фразой: «Пропал без вести, примите соболезнования». Более 200 тысяч военнослужащих просто исчезли, уничтоженные взрывами снарядов. В 1918 году в зонах боевых действий оставалось более полумиллиона безымянных могил. Тщательно ухоженные кладбища, появившиеся после войны благодаря имперской комиссии по военным захоронениям и сохранившиеся до наших дней как мемориалы, создавали иллюзию, что под аккуратными рядами надгробий похоронены как положено погибшие. На памятниках высечены имена, но эти могилы в основном не содержат ничего, кроме надежд и мечтаний живых.

Те, кто пережил войну, подобных иллюзий не разделяли. Для них смерть стала фоном жизни. Они ждали ее прихода ежедневно. Шансы на то, что молодой офицер вроде Уилера переживет 4 с лишним года войны, были ничтожны. И каждый такой человек имел право справляться с ожиданием смерти так, как мог или считал нужным. Если в окопах и соблюдались приличия и правила хорошего тона, то как раз в сфере чувства собственного достоинства. Оно уважалось всеми, и каждый солдат культивировал его в себе, предвидя и собственный конец, и гибель своих товарищей. Никто не вторгался в это личное пространство, поэтому никто из участников экспедиции не осудил Уилера за то, что он сделал или не сделал в утро, когда хоронили Келласа.

* * *

Так или иначе, у Говарда-Бери было мало времени оплакивать потерю. Гарольду Рэберну было 56 лет, и с момента отъезда из Дарджилинга его мучили приступы дизентерии, кроме того, он дважды упал с мула и оба раза сильно ударился головой. Потеряв Келласа, Говард-Бери и Уолластон не собирались рисковать еще одним человеком. В Кампа-Дзонге они решили отправить Рэберна обратно в Сикким, где его могли подлечить на более низкой высоте, – в христианскую миссию в Лачене, которую держали шведские монахини. Уолластон и Гьялцен Кази должны были сопровождать Рэберна, а затем как можно быстрее вернуться на Тибетское нагорье, чтобы через две недели встретиться с экспедицией в Тингри. Таким образом, менее чем за сутки экспедиция потеряла сразу двух альпинистов, имевших гималайский опыт (он был только у них) и, по крайней мере до возвращения Уолластона, двух врачей.

Но сложившаяся ситуация сулила новые возможности, особенно для смены состава альпинистской группы. Рэберн, как писал Мэллори Рут, уже списан, поскольку совершенно непригоден для работ на высоте, это «изможденный, вздорный старик, совсем неподходящий для такой деятельности». Отъезд Рэберна способствовал поднятию морального духа. Относительно Келласа, с учетом его физического состояния и возраста, планировалось, что он не поднимется выше базового лагеря. Херон оказался «просто сокровищем»: прекрасно руководил носильщиками, однако не имел альпинистского опыта. Уолластон, самый близкий друг Мэллори в экспедиции, – одаренный натуралист, но в свои 46 не годился для работы на снегу и льду. У Буллока была хорошая физическая форма, кроме того, он обладал особым умением читать рельеф, и Мэллори надеялся на его способности. Ему также понравился Морсхед, «который постоянно ходил по холмам пешком до высоты 5,5 километра и при этом выглядел совершенно здоровым и не уставал». Говард-Бери тоже оказался хорошим ходоком и подавал большие надежды как альпинист – он мог стать четвертым в группе восходителей. «Другой геодезист, Уилер, хотя и имеет значительный опыт альпинизма в Канаде, – хромая утка с плохо работающим желудком. Он может справиться, но у меня мало надежды, что он будет полезен», – писал Мэллори Янгу.

Проблемы со здоровьем у Рэберна и потеря Келласа просто, что называется, расчистили путь. В день похорон, сразу после рассвета, еще до того, как все в лагере встали, Мэллори и Буллок поднялись по склону, ведущему к крепости, и испытали «странный восторг», когда впервые увидели Эверест.

«Утро было идеальным, – вспоминал Мэллори. – Мы поднялись уже на 300 метров, когда повернулись и увидели то, зачем пришли сюда. Невозможно было перепутать две огромные вершины на западе. Левая, должно быть, Макалу, серая, суровая и в то же время очень красивая, а другая, чуть дальше и правее, – кто бы усомнился? Огромный белый клык, торчащий из пасти мира. Мы видели Эверест не совсем четко из-за легкой дымки, но это придавало ему больше таинственности. Высочайшая из гор не разочаровала нас».

По правде говоря, из Кампа-Дзонга полностью рассмотреть Эверест невозможно. До горы оттуда более 160 километров, и нижнюю ее часть закрывают другие горы – хребет Гьянгкар выше 6 километров, тянущийся с севера на юг перпендикулярно Главному Гималайскому хребту. До хребта Гьянгкар от лагеря было около 65 километров. Но с крыши крепости, где дзонгпён принимал Говарда-Бери, Морсхеда и Уолластона в день похорон Келласа, можно было разглядеть некоторые важные вещи. Если смотреть с севера, то расстояние по вертикали, которое предстояло преодолеть, выглядело не столь страшным, как при взгляде из Дарджилинга. Северные склоны Эвереста казались менее крутыми, а линия снега проходила высоко. Огромные муссонные тучи, плывшие на север и несшие обильные осадки, казалось, обрушивали весь свой запас влаги на южную сторону Гималаев, покрывая дождем и снегом даже предгорья. В Сиккиме выпадало более 500 сантиметров осадков в год, а в поселениях на Тибетском нагорье – всего около 35. Возможно, предположил Говард-Бери, северная сторона Гималаев не подвержена влиянию муссонов, в этом случае перспективы альпинистов значительно улучшатся. Однако он ошибался.

ЗДЕСЬ УЖЕ, МОЖНО СКАЗАТЬ, ЧУВСТВУЕТСЯ РУКА СУДЬБЫ. УЧАСТНИКИ ЭКСПЕДИЦИИ ЕЩЕ НЕ ЗНАЛИ, НО С ЭТОГО МОМЕНТА ЭВЕРЕСТ НАЧАЛ СТАНОВИТЬСЯ ГОРОЙ МЭЛЛОРИ.

Смена вьючных животных, отправка писем и телеграммы Янгхазбенду с известием о смерти Келласа, а также подготовка