обставил это всё таким образом, что всё, что со мною произошло, казалось мне теперь весьма обычным явлением. Он успокоил меня, сказав о том, что у женщин бывает совершенно разный темперамент, и по-разному идёт становление чувственности. Он убедил меня, что нет ровным счётом ничего постыдного в том, что происходило со мною в отрочестве. Он сказал, что я просто южанка по крови, а у женщин этой породы очень часто бывает бурный темперамент из-за раннего развития яичников. Отчего их даже раньше выдают замуж, чем представительниц более холодных наций.

– Ловко… И верно в этом много смысла. Вот отчего меня так безбожно потянуло к тебе. В тебе и вправду столько страсти. И твои глаза… Господи, они обладают особым магнетизмом. Иди, ко мне. Смотри, как ОН стоит от твоих рассказов. Девочка моя, и ты снова вся горяча…

* * *

Санкт-Петербург, июнь 1907 г.

Было около шести вечера, когда Татьяна Николаевна Гладышева оделась в модное светлое платье с газом и цветами по лифу и кокетливую шляпку в тон, и поехала на Лиговку, к дому, где проживал Петровский. Она вошла в парадное и решительными шагами поднялась на второй этаж. Возле нужной ей квартиры она лишь на минуту замерла, пытаясь услышать какие-либо звуки, идущие из-за дверей. Ей показалось, что за плотной дверью звучит граммофон.

«Возможно, я не вовремя, – с тревогой подумала она. – Вдруг у него какие-нибудь посетители или дама».

Она ещё немного постояла на огромной площадке и решительно потянула за цепь, увенчанную легкомысленной пимпочкой. За дверью раздалась курлыкающая трель. Несколько минут ей никто не открывал. Она дернула ещё раз. Раздался шорох и лязгающие звуки открывающегося замка.

Татьяна Николаевна замерла и сжалась, готовая сказать прислуге, что она пришла к Петровскому по делу. Она даже приподняла подбородок и напустила на лицо весьма важное и надменное выражение. Но каково же было её удивление, когда дверь со скрипом отворилась, а на уровне глаз оказалась пустота коридорной стены, оклеенной золотистыми обоями, слабо освещенными газовым светильником. Она невольно опустила взгляд и отшатнулась в неком изумлении. В первый момент ей показалось, что дверь квартиры ей открыл ребёнок, маленькая девочка с бантом на голове. Когда же глаза привыкли к темноте, она сумела разглядеть, что перед ней стоит вовсе не девочка, а маленькая, почти крошечная женщина-карлица, одетая в золотистую накидку, под которой угадывался кружевной корсет, одетый на голое тело. Короткие ножки этого странного существа были облачены в сетку светлых чулок с подвязками. На голове карлицы красовался белый парик с детским бантом. А из тёмного проема, уходящего в прихожую, неслась какая-то легкомысленная музыка. Помимо звуков, она ощутила и запахи. Из квартиры несло какой-то дешевой едой, ароматом табака и пролитого вина.

– Ну? Тебе кого? – грубо спросила карлица прокуренным голосом.

– Мне? – Татьяна Николаевна чуть не поперхнулась от возмущения.

– Ну, не мне же. Тебе кто дал этот адрес? Ты с Сенной или с Потёмкинской?

– Что? – Татьяна таращилась на карлицу, пятясь от входной двери.

Из полумрака передней вышла ещё одна женщина. Это была высокая черноволосая китаянка, одетая в шёлковое кимоно, накинутое поверх обнаженного тела. В распахнутом вороте китаянки мелькнул темный сосок плоской груди.

– Джози, это не от Карповны, не с Сенной, – проговорила она с акцентом. – Не видишь что ли, какая важная фря. Это, наверное, Гришина пациентка.

– Вы, тётя, лечиться что ли пришли? – вальяжно, сквозь папиросу в зубах, спросила вновь карлица. – Неужто захворали?

– Позовите Григория Александровича, – осмелев, произнесла ошарашенная Татьяна Николаевна.

– Он не может сейчас выйти. Он… отдыхает. Спит крепко. Что ему передать?

– Ничего не надо! – возмущенно отвечала наша героиня.

И она быстрыми шагами стала удаляться вниз по ступеням. За спиной она услышала смех и какой-то короткий разговор. Но о чём разговаривала китаянка и карлица, она уже не слышала.

Вернулась домой Татьяна в дурном расположении духа. Её просто-таки трясло от гнева. Серафима вышла к ней навстречу.

– Что так скоро? Не застала своего консультанта?

– Нет, не застала…

– В отъезде?

– Да бог его знает, где он. Двери открыли какие-то странные особы. Говорили со мною грубо, на ты.

– Как это? – Серафима аж присела от удивления.

– Я сама до сих пор не могу прийти в чувства. И потом знаешь, эти женщины выглядели настолько странно, что у меня, вон, мурашки по всему телу. И, похоже, они меня приняли за женщину лёгкого поведения. Неужели я так выгляжу?

– Да, бог с тобой. Ты такая хорошенькая в этом платье. И похудела, и вообще выглядишь великолепно. Тебе бы еще меньше нервничать, да отоспаться, как следует.

– Ничего не понимаю, Серафима. Кто вообще были эти люди? Понимаешь, одна из них настоящая лилипутка. Такие в цирке выступают.

– О, господи… – Серафима перекрестилась.

– То-то и оно. А одета лилипутка была вульгарно. Похабно одета…

– Да, ну…

– Понимаешь, у нее лицо уже немолодое. И корсет дамский прямо на голое тело надет. А на голове бант и парик кукольный. Всё какое-то странное.

– Она что же, тебе дверь прямо в неглиже открыла?

– Да, прямо в этом корсете. И смотрит так нагло, глаза навыкат. Вся в каких-то кружевах, и бантиках.

– О, господи… А ещё кто там был?

– Вышла китаянка.

– Как это? Какая ещё китаянка?

– Поди ж, знай, как это! А только китаянка, ей богу. Тоже в неглиже, худющая. У той и корсета не было. Один халат на голое тело. И музыка играет громко, и дым коромыслом, и пахнет чёрт знает, чем.

– Как же всё странно. А это точно его квартира? Ты не ошиблась домом?

– Нет же. Они обе не удивились, когда я его имя назвала. Сказали просто, что, мол, выйти он не может, ибо отдыхает.

– Вот как…

Обе сидели молча, пожимая в недоумении плечами. Первой нарушила тишину Серафима.

– Танечка, давай лучше я тебя к своей бабке-шептунье отведу. Она и ворожит лучше меня и привороты на любовь долгую умеет делать.

– Грех ведь все эти привороты, Серафима… – с горечью отвечала Татьяна. – Как подумаю, на какие же грехи я саму себя толкаю, так страшно и тошно мне становится. А только знаю, что и мой муж сейчас сам под влиянием приворота чужого находится. Надо же его как-то спасать…

– В том-то и дело. А к чернецу своему ты более не ходи. Пока ты ездила на Лиговку, я сбегала к одной моей знакомой. Так вот, бабка наша дома через три дня только будет.

– Что так долго?

– К сестре уехала.

– Ну, ладно. Больше ждали, подождём ещё.

– Подождём, – кивнула Серафима. – А чернец твой,