случилось. Я стала очень зависима от него. Во всех смыслах. А он и далее распускал руки… Но, главным было то, что уже тогда я почему-то решила, что люблю этого человека. Я очень плакала и страдала, когда он куда-то уезжал на два или три дня.

– Тебя тянуло к нему? Уже тогда?

– Не знаю… Мне просто было плохо без него. Возможно, что я тянулась к нему с дочерними чувствами, а может, в них было нечто иное… Я скучала без него. И радовалась, когда он приходил.

– Господи, – Гладышев нервно прошёлся по комнате. – А я тебе ещё подарил этот чертов пеньюар в кружевах. А тебе, наверное, ненавистны все эти кружева. И сладости… Господи, как же всё это гадко!

– Что ты, Миша, я давно уже не ребёнок… И у меня куча всякого белья. Мне дорог твой подарок. И потом наши отношения – это отношения двух взрослых людей. А тогда я была всего лишь маленькой, испуганной девочкой, у которой отсутствовали всякие жизненные ориентиры. А сладкое? Представь, что я до сих пор его люблю… – улыбнулась она печальной улыбкой.

– И что, он всё-таки, в итоге, совратил тебя? – Михаил напрягся и сжал кулаки.

– Нет, к счастью. В самый последний миг провидению или ангелам на небесах было угодно, чтобы не это чудовище стал моим первым мужчиной.

– Вот как?

– Да, дело в том, что к нам в гости приехал Казимир. Как оказалось, он был давним приятелем моего отца, и на тот момент совсем недавно узнал о его смерти. И приехал, чтобы повидать нас с Гришей. Долго рассказывать всё в деталях. О том, как он обо всём догадался. Ему сразу не понравилось, что Гриши нет дома, хотя Сотников врал ему, что отправил брата на учёбу в кадетский корпус.

– Насколько я помню, Александр собирался отправить Гришу на философский факультет, – говорил Казимир задумчиво. – А где же Варенька?

И Сотников не смог далее запираться и вывел ему меня. Видимо, в моём лице и одежде было что-то не так, раз Казимир заподозрил неладное. Как он позднее мне рассказывал, главной деталью, смутившей его окончательно, была коробка с дамскими туфлями. На ней была этикетка – эти детские по размеру туфельки, были пошиты как дамские, на каблучке. Коробка эта лежала в прихожей, прямо на банкетке. Именно она и натолкнула графа Соболевского на те, самые мысли… Он взял Сотникова за грудки и вытряс из него всю правду. Тогда он впервые сильно избил его, залив кровью все его лицо. И потом он догадался, что этот человек убил моего отца. Догадался почти сразу.

– Он сдал его в полицию?

– Нет, граф никогда не связывался с полицией. Он мне ни разу об этом не рассказывал, но я точно знаю, что Сотникова убили ровно через три дня. Убили польские товарищи Казимира.

– Ну, хоть тут я должен выразить ему своё искреннее почтение.

– Он, на самом деле, очень порядочный человек, хотя и не со всеми. Но это уже другое…

– А что было дальше?

– Да, я полагаю, что убили Сотникова ровно через три дня. Он скрывался у друзей, но его выследили и привели приговор в исполнение.

– Приговор?

– Да, приговор… – прошептала она. – Миша, давай с тобой договоримся о том, что ты не станешь требовать у меня никаких признаний и полных рассказов о Казимире.

– Барбара, я не совсем наивный простачок, чтобы не понимать, что твой супруг занимается не только спиритическими сеансами. Я лишь могу догадываться, что он связан с какими-то более серьёзными антигосударственными делами, либо помогает кругу тех лиц, которые по каким-то политическим или иным взглядам идут против закона и правопорядка. И это лишь мои самые общие мысли. Поверь, я никогда не оказался бы и близко к нему и его людям, если бы, не ты. И я понимаю твои опасения и недоверие мне. И не прошу быть со мною откровенной в тех вопросах, в которых ты связана тайной. Если когда-нибудь тебе захочется рассказать мне больше, то я с удовольствием и признательностью выслушаю тебя. Но ныне круг моих интересов имеет лишь один фокус. И он сосредоточен только на тебе.

– Миша…

– Всё, что ныне меня может интересовать в этой жизни, это лишь вопрос твоих чувств. Любишь ли ты меня?

– Люблю, Миша. Очень люблю…

– Спасибо, милая, – он вновь присел рядом и стал с трепетом целовать её ладони.

– Да, Сотникова убили по приговору… – продолжила она. – Каким образом, мне неизвестно. А до этого, ещё на той нашей квартире, Казимир Викторович попросил показать мне свою комнату. И тогда он понял всё окончательно. Он с гневом собрал в кучи всю одежду, купленную мне Сотниковым. А после он растопил камин и сжёг все эти платья, чулки, корсеты и коробки со сладостями – всё это барахло, включая помпадурский парик. Я помню, как горели эти белые волосы в сильном пламени, а я отчего-то смотрела на огонь и плакала. Я была очень глупой, и мне было жаль всех этих нарядов и конфет. Но, Казимир был неумолим.

– Я понимаю его…

– Позднее я узнала, что товарищи Казимира отыскали и его сестру, ту самую актрису, которая ради денег отравила отца.

– И что с ней стало?

– Я полагаю, что её тоже не пощадили. Потом Казимир велел мне одеться, как можно скромнее, и отвел меня сначала к доктору. Тот осмотрел меня и уверил его в том, что опасаться не стоит – я оставалась девственной. Но это обстоятельство касалось лишь тела. Чего не скажешь о моей душе. В моей душе поселилось огромное смятение, о котором я никому не рассказывала. Я стыдилась своих чувств и не понимала их. Казимир видел, что со мною творится что-то неладное. Я, то плакала, то кокетничала с ним. Хохотала не к месту и задавала пошлые вопросы. Я вела себя иначе, чем ведут обычные девочки в этом возрасте. Но он рассудил, что учёба, строгость воспитания, и время смогут нивелировать тот моральный урон, что нанёс мне Сотников.

Барбара вздохнула и уставилась в проём ночного окна.

– Не всё было так просто. Стыдно сказать, но я очень скучала по Сотникову. Казимир мне казался злодеем, лишившим того человека, к которому я была сильно привязана. Уже тогда я понимала, что сильно люблю Николая Ивановича. Наверное, это странно, но из песни слов не выкинешь. Всеми ночами я лила слёзы в тоске по нему.

– Мерзкая история.

– Я очень долго не могла хорошо учиться. Я не слушалась учителей и классных дам. Я не