запоминала уроков. Меня за это ругали, воспитывали, но от этого мне становилось ещё хуже, и я замыкалась. У меня не было подруг. Казимира вызывали к директрисе. Забыла сказать, что теперь он стал моим новым официальным опекуном, и потому по всем вопросам, касаемым моей учебы и воспитания, теперь обращались именно к нему. Правда, он не всегда находился в Петербурге, а чаще жил в те годы в Польше или в Германии. Он приезжал ко мне редко, без подарков или гостинцев. Мы гуляли или посещали театр, иногда оперу. Но и это случалось нечасто. Мне казалось, что он нарочно бывал со мною строже, чем мог бы. Он не хотел меня баловать какими-то сладостями или обновками. Покупалось мне лишь необходимое, всё самое простенькое и дешёвое. И я понимаю, отчего он так делал. Он слишком долго помнил то, чем очаровывал меня Сотников. Соболевский хотел воспитывать меня в полнейшей строгости. Хотел, чтобы я навсегда забыла месяцы, проведенные под замком у того чудовища. Он хотел стереть даже память о том пороке, который окутывал меня в те самые дни.

Но это было не так-то и просто. Ибо ночами, во снах или полуяви, я видела того самого Николая Ивановича. То, что я тебе сейчас скажу, любому здравомыслящему человеку может показаться полной чушью.

– Ты о чём?

– Ты можешь мне не верить, Миша, но Сотников не оставил меня.

– Погоди, ты же сказала, что его убили по приказу пана Соболевского?

– Да, убили… И Казимир чётко сказал мне, что Сотников умер. И что более я никогда его не увижу. И, не смотря на очевидную реальность, его призрак проходил ко мне ночами. Он пробирался сквозь все кордоны из классных дам, учителей и пепиньерок и садился на кровать. Иногда я лишь слышала его голос, но бывало и так, что я его даже видела. Не явно, а словно в тумане. Лишь фрагментами. И всякий раз, как он появлялся, он сладким шепотом начинал говорить мне такие откровенные комплименты, от которых у меня кружилась голова. И меня безумно тянуло к нему. К тому времени я стала старше. Он так изысканно и нежно целовал меня, что я протягивала к нему руки и просила забрать меня. Забрать в иной мир.

– А он? – у Гладышева начался нервный тик.

– Он не забирал меня к себе и говорил, что пока рано. Но он обещал, что никогда не оставит меня. Что я должна лишь чуточку повзрослеть.

– О, господи, Барбара…

– Да, Миша… Ты первый, кому я могу обо всём этом откровенно рассказать. Казимир старался быть со мною строже и не баловать меня нарядами и вкусностями, а от этого внутри меня поднимался некий протест, почти бунт к тем обстоятельствам, в которых я оказалась. На внешность я была очень хороша, лучше многих моих сверстниц. Но одета я была намного хуже их всех. В будничные дни, когда все ходили в камлотовых гимназических платьях, это было почти незаметно. Если не сказать о том, что у меня даже не было лишней пары белья, чулок или туфель… А вот в праздничные дни, во время балов, я чувствовала себя убогой замарашкой, эдакой Золушкой на фоне замечательно одетых принцесс. Тем самым, желая исправить мою воспитание, Казимир ушёл в иную крайность, о которой он позднее сильно жалел.

– Сколько же ты настрадалась, Барбара.

– Да, Миша, этот злосчастный Сотников сыграл в моей жизни поистине роковую роль. Казимир показал меня тогда доктору, и доктор уверил его в том, что я оставалась непорочной. Так оно и было. Чего не скажешь о моей душе. Я была больна этим Николаем Ивановичем. Мне впору было его презирать, а я почему-то лила по нему слёзы и часто звала его дух к себе. Я просила его, чтобы он не оставлял меня надолго…

Она обхватила лицо руками.

– Прости, что я рассказываю тебе настолько всё откровенно.

– Наоборот, я безмерно благодарен тебе за то, что ты открываешь передо мною свою душу.

– Почти каждую ночь, в те годы, передо мною появлялся призрак Сотникова. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Знаешь, что самое странное – после его ухода в институтском дортуаре ещё долго висел запах его гадкого одеколона.

– Но так не бывает…

– Я тоже думала вначале, что это некая обонятельная галлюцинация. И что этот запах чувствую лишь я одна. Если бы не моя соседка. Однажды после пробуждения она сморщила свой нос и сказала: «Фи, m-lle Петровская, что за духи у вас? У них такой резкий запах. Это же вульгарно, так душиться туберозой, и потом классная дама не разрешает нам всякие духи и притирки. Это запрещено уставом».

Что я могла ей ответить? Лишь то, что у меня никогда не было и быть не может никаких духов. Что мой опекун мне даже лишнюю ленточку не желает купить, не только ли духи. А днём, из-за непонимания и отсутствия подруг, я замыкалась в себе ещё сильнее. Когда мне исполнилось пятнадцать, я решила сбежать из пансиона. Ты спросишь, куда? Я и сама не знала куда. Моей душой овладели какие-то бесы. Я хотела убежать на улицу и отдаться какому-нибудь мужчине. Как можно скорее отдаться первому встречному. Чтобы стать женщиной уже наяву. Это теперь я понимаю, что тогда двигало мною.

– Что?

– Я думаю, что это призрак Сотникова провоцировал меня на все эти подвиги. Ему было нужно, чтобы я перестала быть девственницей.

– Господи, Барбара, это какой-то абсурд!

– Это тебе кажется, что это абсурд. Но мне так не казалось. И лишь случайно одна из воспитательниц разгадала мои намерения и вовремя пресекла их. А потом я была наказана. Меня на неделю оставили без сладкого и без десертов. Но даже, полуголодное существование не умерило во мне силу того огня, который разжёг тот негодяй.

Когда я стала уже взрослой женщиной, и мы были с Казимиром в Вене, то я посещала консультации одного доктора медицины. Он преподавал на кафедре психологии в Венском университете и был хорошо знаком с самим Фрейдом. Но дело вовсе не во Фрейде. Этот доктор сумел помочь мне, разобраться в тайнах моего прошлого. Того прошлого, которого я чрезвычайно стыдилась. Я посетила у него несколько сеансов, за которые он довольно аккуратно сумел выведать у меня многие эпизоды моего детства и юности. Он был очень деликатен и в то же время умело вёл разговор. Не помню, как случилось, но он выведал у меня подробности моих первых чувственных опытов. Причём,