Она покачала головой. Неважно. Он не мог причинить ей больше боли, чем уже причинил.

Она открыла рот и впервые сказала ему всю правду без утайки:

– Я хочу уйти, – выплюнула она. – Хочу уехать куда-нибудь подальше и никогда больше тебя не видеть.

Воцарилась тишина. Эмберлин представила, как Малкольм стоит в темном коридоре прямо перед дверью, переминаясь с ноги на ногу, и обдумывает ее слова.

– Но почему?

– Потому что я ненавижу все это. Ненавижу тебя. Ненавижу все, что ты у меня отнял, что ты, похоже, даже не представляешь, что со мной сделал. Что сделал с моими сестрами ради собственной выгоды. Я ненавижу то, что не могу вспомнить, кто я и откуда, кого любила и о чем мечтала. Ненавижу то, что мне приходилось наблюдать, как мои сестры превращаются в ничто, а ты просто находишь им замену. Наши жизни для тебя ничего не стоят, ты растоптал их в пыль, прикрываясь обещаниями всемирной славы.

Эмберлин глубоко вздохнула, и ее тело задрожало. Казалось, внутри нее открылись шлюзы, и теперь ни дождь, ни гром, ни землетрясение не могли остановить поток невысказанных обид.

– Но сильнее всего я ненавижу то, во что меня превратила ненависть к тебе. Я ненавижу все отвратительные мысли, которые у меня когда-либо возникали, мысли о твоем убийстве, которые не дают покоя моей совести. Я ненавижу те холодные, озлобленные куски, из которых сейчас состоит моя душа. Я была бы гораздо счастливее, если бы никогда тебя не знала. И что бы ни случилось, как бы все ни закончилось, я никогда не забуду тебя из-за той бездны ненависти, которую ты пробудил во мне и сформировал на то время, которое мне осталось.

Грудь Эмберлин тяжело вздымалась и опадала, когда лившийся изо рта поток слов наконец-то стих. Она напряглась и стиснула зубы до боли, ожидая, что внутри нее вот-вот начнет свирепствовать проклятие. Дверь распахнется, и она получит удар кулаком в лицо. Эмберлин взглянула в зеркало, гадая, сколько времени потребуется Этьену, чтобы пересечь комнату и прийти ей на помощь.

Но… Малкольм не потянул за нити проклятия. Эмберлин сжала руки в кулаки, проверяя, владеет ли еще своим телом. Он не навязал ей свою волю. Но почему?

Вместо этого Малкольм прочистил горло, и его беззаботный тон противоречил ощущению приближающейся бури, охватившему комнату Эмберлин.

– И все же, несмотря на боль, я дал тебе гораздо больше, чем получил взамен. Но если ты так себя чувствуешь, тогда ладно. Хотя одному Богу известно, почему ты предпочитаешь пустую жизнь всему, что я подарил тебе, – проворчал он, и странный звук в конце предложения перешел во вздох. – Но если отбросить все это в сторону… Я хочу предложить тебе то, что ты хочешь. Билет на свободу.

Слезы Эмберлин перестали течь; замешательство пробилось сквозь плотную завесу горя и страха.

– Что? – едва сумела вымолвить она.

– Я… – Малкольм сделал паузу. – Я решил простить твое пренебрежение ко мне. Я заберу свой дар – без всяких последствий – и отпущу тебя на свободу. Ты сможешь жить так, как захочешь.

Эмберлин напрягла слух, пытаясь уловить нотки сарказма или злого умысла. Она снова и снова прокручивала в голове его слова, но ничего подобного не находила.

Малкольм… отпустит ее? Просто позволит уйти? Это было бы слишком просто. И зная Малкольма, она отказывалась в это верить.

– Какой ценой? – выпалила Эмберлин; ее голос стал мрачным, пронизанным напряжением, которое возникает перед грозой.

Малкольм усмехнулся, и волоски на руках Эмберлин встали дыбом.

– Всегда такая сообразительная, – сказал он елейным тоном, от которого у нее внутри все перевернулось. – Никто не сможет одурачить тебя. Что ж, очень хорошо. У меня есть одно условие. Я позволю тебе уйти, но только если ты скажешь Габриэль, что просто пыталась отпугнуть ее. Что тебе была невыносима сама мысль находиться на одной сцене с той, кто тебе почти ровня – возможно, даже лучше тебя. Убеди ее стать моей новой Марионеткой.

Кровь Эмберлин застыла в жилах. Жизнь Габриэль в обмен на ее собственную? Одну душу в обмен на другую?

– И тогда ты отпустишь меня?

– Обещаю.

Слишком просто.

– Как я могу верить, что ты сдержишь свое слово? Как я могу быть уверена, что ты не убьешь меня, как только Габриэль окажется в твоих руках?

Воздух внезапно стал плотным, как будто пламя накрыли одеялом.

– Ты так плохо обо мне думаешь. Почему не веришь, что я говорю правду?

Плечи Эмберлин напряглись.

– А когда ты вообще говорил правду?

Смешок Малкольма звучал достаточно мощно, чтобы едва не вышибить дверь.

– Как мне доказать тебе, что я не вру? Какой правды ты от меня хочешь, Эмберлин?

Эмберлин на мгновение задумалась, и горькая улыбка слегка тронула ее губы.

– Кто такая Орели?

Малкольм немного помедлил.

– Орели? – Его голос прозвучал неуверенно.

Эмберлин шагнула вперед, поближе к двери, готовясь добиться желаемых ответов. То, как он произнес это имя в гримерной комнате Марионеток, то, что в такой момент у него вообще промелькнула мысль об этой девушке… Видимо, она что-то значила для него. И если это был последний день ее жизни, то она по крайней мере хотела понять почему. Как мужчина, разрушивший ее жизнь, стал таким и почему?

– Ты назвал ее имя. В гримерке. Кем она была, раз ты вспомнил ее в тот момент?

Эмберлин выпрямилась, когда услышала в ответ лишь молчание. Она уставилась на дверь, словно бросая вызов мужчине по ту сторону, заставляя его отмахнуться от ее вопроса.

– Если я расскажу тебе то, о чем никогда никому не говорил, поверишь ли ты мне? Поймешь ли наконец, что я честный человек, и приведешь ли ко мне новую танцовщицу?

– Да, – ответила Эмберлин, не придавая своим словам большого значения. Лишь радовалась, что Малкольм не видит выражения ее лица. Ложь читалась в каждой его черточке.

Эмберлин ничего не стала бы обещать этому мужчине.

Он помолчал еще мгновение, а потом заговорил с горечью в голосе:

– Орели была моим миром. Моей любовью. Но мы были так молоды и едва представляли, кто мы такие. Я понимал, что мы заслуживаем всей власти, какую только можем получить от этого мира; заслуживаем жить в богатстве и роскоши, достичь успеха, который мир нам задолжал… Я всю свою жизнь хотел быть руководителем труппы, хотел всего, что к этому прилагается. Однако… Орели не одобряла мои методы. Я снова и снова пытался убедить ее понять, присоединиться ко мне, принять процесс и события, которые должны были произойти, чтобы построить