нашу идеальную совместную жизнь, но… она отказалась. Что бы ни делал, я не мог заставить ее понять меня. Не мог заставить ее сделать то, что было мне нужно.

Ужас Эмберлин был осязаем. Словно гнилостный запах, он витал в полумраке комнаты, пока она сама лихорадочно соображала и сопоставляла обрывки информации, которые почерпнула за последние несколько недель. Проклятие было сотворено из чистого эгоизма. Тем, кто поставил себя и свое стремление к власти превыше того, кого нежно любил. Проклятие было создано… кем-то, кто…

– Она была первой, кого ты убил, не так ли? – спросила Эмберлин мягким голосом.

Ответ Малкольма прозвучал так же мягко. И в тысячу раз печальнее.

– Я каждый проклятый день жалею об этом. Но она отказалась слушать меня.

– Так ты думал, что твое желание стоило ее смерти? – выдавила Эмберлин.

– Как я уже не раз говорил, Эмберлин… – В голосе Малкольма вновь послышались резкие нотки, заставившие ее попятиться от двери. – Невежественные молодые женщины не понимают, когда им вручают весь мир на ладони. Не моя вина, что она не смогла принять то, что я ей предлагал.

Эмберлин услышала, как он переступил с ноги на ногу и прочистил горло.

– Сейчас я был честен. Даже откровенен. Веришь мне? Примешь такую правду и убедишь Габриэль присоединиться ко мне?

– Я… я… – У Эмберлин голова шла кругом.

– Как я уже сказал, мне не доставляет удовольствия причинять тебе боль. Я просто вынужден это делать. Если ты поможешь напоследок, мне не придется делать тебе больно.

Эмберлин проглотила боль, рвавшуюся наружу прямо из глубины души, и подавила рыдание.

– А как же мои сестры?

– Нет, Эмберлин. – Слова Малкольма резали ножом по сердцу, и Эмберлин схватилась за грудь. – Только ты. Я предлагаю тебе последний шанс помочь мне восстановить труппу Марионеток в обмен на свободу. Заполучив Габриэль, я смогу вернуться в Нью-Кору и начать все сначала. Твоим сестрам я больше не доверяю, учитывая, что они так охотно последовали твоему примеру.

Эмберлин в ужасе уставилась на дверь, и внутри нее все сжалось от отвращения. Если Малкольм говорил правду, она могла бы освободиться от этой жизни, от него самого. Не подвергаться преследованию, быть в безопасности от проклятия. Но… в обмен на жизнь Габриэль. В обмен на то, что она позволит Малкольму продолжить свой путь боли и разрушения. Жить самой, зная, что сестры, которых она любила всем сердцем, потеряли все.

Нет. Она не могла бросить их на произвол судьбы. Не могла нести ответственность за уничтожение жизни Габриэль.

– Нет, – прошептала она и едва расслышала слова в тишине своей комнаты – настолько слабо они прозвучали. Неубедительно.

– Габриэль приглашена на заключительное представление. Уговори ее, и я позволю тебе уйти. Отведи Габриэль в гримерную, и сможешь уйти оттуда целой и невредимой. Я не буду заставлять тебя смотреть на то, что собираюсь сделать с остальными. Я заберу свой дар, и ты покинешь театр и никогда больше меня не увидишь. – Малкольм сделал паузу, и Эмберлин ощутила повисшую в воздухе опасность, прежде чем он продолжил: – Если же ты этого не сделаешь… Что ж, мое предыдущее обещание остается в силе, и я просто начну сначала без твоей помощи.

Шаги Малкольма удалялись по коридору, пока не затихли совсем.

Мысли носились с такой скоростью, что у Эмберлин закружилась голова. Она почувствовала слабость от новой информации, которая тяжелым грузом осела у нее на душе.

Скрип отодвигающегося зеркала вернул ее в настоящее. Мимолетный вкус свободы задержался у нее на языке всего на мгновение.

Она резко повернулась к Этьену, когда он вышел из тени с пустым, но серьезным лицом. Он медленно осмотрел ее и тяжело сглотнул; кадык на его горле дернулся. Его запах пыли и свечного воска был почти невыносимым.

– Мы все еще можем воплотить план в жизнь, – прорычал он. Его руки сжались в кулаки и тряслись от едва сдерживаемой ярости. – Мы все еще можем это сделать. Схватить его.

Эмберлин потребовалось мгновение, чтобы осмыслить его слова. Она перебрала их, а потом недоверчиво покачала головой, все еще ошеломленная приходом Малкольма. Беспомощность охватила ее.

– Мы не можем, Этьен, – наконец сказала она.

Этьен шагнул вперед.

– Я могу что-нибудь придумать. Могу попытаться убить его сам, если ты не возражаешь предоставить это удовольствие мне.

Эмберлин чувствовала, что ей не остается ничего другого, кроме как сломаться и заплакать. Слова Этьена были бесполезны. Они не имели никакого смысла. Малкольм больше никогда не допустит, чтобы его застали врасплох. У нее было лишь его предложение. Его ужасное, непостижимое предложение. Остальное – не что иное, как ложная надежда и несбыточные желания.

– Мы не можем, – повторила она, печаль раздирала ей горло.

Они смотрели друг на друга через всю темную комнату, воздух между ними трепетал, а в их головах проносились тысячи слов, которые ни один из них так и не произнес вслух. Лицо Этьена словно окаменело, а его глаза потемнели.

– Ты думаешь принять его предложение. – Он произнес это как утверждение. Смотрел на Эмберлин умоляющими глазами, словно прося ее сказать, что он ошибся.

– Нет, конечно, нет. – Эмберлин покачала головой, хотя слетевшие с ее языка слова на вкус ощущались совсем иначе. Так неправильно. – Как я могу?

Что бы Этьен ни увидел у нее на лице, оно, видимо, показалось ему неубедительным. Он издал звук, похожий на рев, и потянулся руками к волосам.

– Ты не можешь. Эмберлин, ты просто не можешь. Только не после всего, что мы сделали, не после того, как были так близки к завершению. Ты не можешь сдаться. Не из-за меня, не из-за своих сестер. Не из-за своей души.

– Этьен, я не такая! Просто… просто…

Просто все это оказалось труднее, чем она себе представляла. Трудно отказаться от той жизни, которая у нее должна была быть. Или изгнать из сердца надежду на свободу, которая так долго занимала ее мысли, хотя цена была непомерной.

Свободу, но в обмен на жизнь Габриэль. В обмен на то, что она бросит своих сестер на произвол судьбы.

Наконец, Этьен опустил руки. Его плечи поникли. Казалось, он полностью погрузился в себя.

– Ладно, – пробормотал он. – Хорошо.

Эмберлин пристально смотрела в пол, древесный узор на котором расплывался перед глазами. Она чувствовала, как слезы прочерчивают горячие дорожки на щеках. Реальность того, что предлагал Малкольм, все глубже и глубже проникала в душу. В самую сердцевину ее существа.

– Я хочу, чтобы ты жила, Эмберлин. Поверь мне. Я хочу, чтобы у тебя было все то, чего ты желаешь