время как их разумы кружились в вальсе с тьмой, от которой они когда-то осмелились надеяться сбежать. Их сердца были разбиты до такой степени, что казалось бессмысленным даже пытаться вернуться к свету.

Эмберлин было невыносимо видеть кладбище грез, отражавшееся в их глазах. Опущенные плечи говорили о том, что сестры уже сдались. Она не могла этого вынести, потому что чувствовала то же самое. Отчаяние охватило и ее тоже.

Она еще не решила, что делать. Даже думать об этом не хотелось. Обе возможности, оба варианта будущего, открывшиеся перед ней, казались ужасными. Эмберлин была слишком подавлена, слишком измучена и изранена, чтобы хоть немного прийти в себя и начать разрабатывать новый план. Она уже столько раз терпела неудачу.

Один путь вел прямо к свободе, однако груз сожалений грозил переломить ей позвоночник, пронзить легкие и оставить ее вечно задыхающейся – странно, что этого до сих пор не случилось. Ей пришлось бы обречь сестер на верную смерть, украсть чужую жизнь, чтобы заменить свою собственную, и за это она была бы проклята путешествовать в одиночестве, преследуемая призраками сестер. Ей пришлось бы оставить Этьена вечно бродить одному по коридорам проклятого театра. Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему освободиться, зная, что ее любовь навсегда останется в ловушке?

Но разве правильный поступок не означал бы просто последовать за ними на смерть? Какой смысл еще и страдать? Хотя… не лучше ли было умереть вместе с остальными, если это спасет Габриэль?

А был ли вообще какой-нибудь способ выжить, не обрекая себя при этом на смерть?

Если она откажется от предложения Малкольма, по крайней мере сохранит в сердце немного доброты, пусть тогда всему остальному наступит конец.

– Готовы уйти красиво, Марионетки?

Когда Малкольм прошел за кулисы, Эмберлин вяло обернулась и посмотрела на него. Она ничего не чувствовала, кроме отвращения. Лишь стояла, расправив плечи, и наблюдала, как он проталкивается сквозь толпу и направляется прямо к ней. Если это были последние мгновения – как ее жизни, так и роли пойманной в ловушку девушки, – то она хотела встретить их мужественно.

Малкольм остановился в шаге от Эмберлин. Аромат его пряного одеколона смешивался с винным перегаром, исходившим изо рта. Его глаза горели злобой. Триумфом. Когда он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, Эмберлин даже не вздрогнула – настолько была поглощена тем, что следила за воюющими в его взгляде эмоциями. Она боролась со своей собственной яростью, пока его грубая теплая кожа касалась ее.

– Потрясающе выглядишь, дорогая Эмберлин! – воскликнул он, опустив взор на ее платье – огненно-красное и мерцающее, словно разгорающийся огонь.

Эмберлин не догадывалась, что Малкольм изменил ее роль, пока портниха не принесла ей новый костюм. Но она надела его без единого слова протеста. Платье словно искрилось, а тюль струился по ее телу в красных и оранжевых тонах яростной солнечной бури.

Мефистофель. Эмберлин должна была отыграть роль, которую обычно исполняла тень Этьена. Сегодня вечером, в своем последнем выступлении, она должна была стать чудовищем, приведшим Фауста к гибели.

Послание Малкольма было ясным как никогда, предельно четким. Эмберлин не обязательно попадать в ад из-за своего выбора. Нужно только позволить себе воспользоваться предоставленным ей шансом, и тогда она сможет избежать проклятия. Избежать долгих лет танцев по прихоти Малкольма, оставаясь совершенно невредимой, пока страдают другие.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма, смотрела словно сквозь него, прямо в самые темные уголки его души.

– Время шоу, моя прелесть, – прошептал он и одарил ее ухмылкой, при виде которой у Эмберлин снова скрутило живот, словно клубок шипящих змей. Наконец, Малкольм отвернулся от нее и начал подниматься по лестнице, ведущей в ложу над сценой.

– По местам! – раздался голос из-за кулис.

Эмберлин не смотрела на своих сестер, устремившихся на сцену. Не могла. Она подняла глаза, только когда Алейда, спотыкаясь, заняла первую позицию. Ее измученное тело было обтянуто в светлое платье Фауста, которое обычно надевала Эмберлин. В свете электрической лампы на щеках подруги блеснули слезы.

Тишина за занавесом достигла предела. Алейда задрожала от пробудившегося проклятия, а сердце Эмберлин разбилось, когда запели музыкальные инструменты оркестра, пронзая безмолвие и вызывая шквал аплодисментов, которые эхом отдавались в груди.

К тому грузу, что уже лежал у нее на душе, добавилось кое-что. Эмберлин почувствовала, как Этьен обратил на нее тяжелый взгляд, пока она сама наблюдала за последним танцем Марионеток. И от осознания этого у нее разбивалось сердце.

Эмберлин уставилась в пол, пытаясь отгородиться от оглушающего грохота музыки и толпы людей вокруг, но от всего этого оказалась в ловушке невыносимых мыслей. Ее сестры, охваченные проклятием Малкольма, уже выплыли на сцену с мокрыми щеками, исполняя сиссон[8], и окружили Алейду. Эмберлин обхватила себя руками, словно пытаясь удержать осколки разбившегося сердца вместе.

Ее сестры-дьяволицы, пришедшие подразнить Фауста еще до появления Мефистофеля, исполняли повороты пике[9] вокруг Алейды, в то время как она тянула руки к стропилам, на которых обычно скрывался Этьен. Ее губы были изогнуты в непристойной улыбке, но глаза сияли, словно предвещая еще больше слез. Каждый ее шаг, каждое малейшее движение приближало Марионеток к их истинному концу. Каждая прошедшая секунда лишала секунды их жизни.

Марионетки замерли. Проклятие внутри Эмберлин взяло верх.

Божественная красавица, облаченная в пламя, наконец-то появилась на сцене, чтобы решить судьбу Фауста.

Аплодисменты приветствовали ее, пока она плавно ступала по подмосткам словно чужими ногами. Эмберлин встретилась с полными страха взглядами сестер, и те отступили к краю сцены, оставляя Алейду в одиночестве. Эмберлин протянула к ней руку.

Фауст и демон начали свой танец.

Погруженный в кромешную темноту зрительный зал закружился, когда Эмберлин сделала пируэт. Тишина стала такой гнетущей, будто тысячи глаз впивались в нее, каждый взгляд пронзал ее кожу острием иглы. Зрители с благоговением смотрели, как Мефистофель мерцает, словно бушующее в очаге пламя. Они даже сдвинулись на край своих кресел, когда Эмберлин подошла к Фаусту и исполнила тур шене[10]. Шагнула ближе, изобразила обманное движение. Она потянулась к своей лучшей подруге, своей сестре, хотя ей казалось, что она наблюдает за происходящим откуда-то извне.

Алейда протянула к ней руку, и в этот же момент музыка начала постепенно усиливаться, а в зале нарастало напряжение. Их с Эмберлин пальцы переплелись сами собой. Они приготовились расстаться с собственными жизнями.

Эмберлин смотрела в глаза Алейды, когда музыка достигла крещендо, когда взметнулась ввысь и обрушилась, как цунами на берег, соперничая с грохотом ее сердца. В глазах Алейды зияла пустота, и в их