всем сердцем, больше всего на свете. Но я никогда не думал, что все так обернется. Никогда не думал, что это будет стоить кому-то жизни. Жизни невинной девушке.

– Этьен, – слабо произнесла Эмберлин, чувствуя, как в глазах собирается влага. Сквозь затуманенное зрение она увидела, как изменилось суровое выражение лица Этьена. Его ярость рассеялась, сменившись тихой печалью. Она наконец дала волю слезам, и Этьен приблизился к ней вплотную. Нежно обхватил ладонями ее щеки и большим пальцем стер горячие капли. Эмберлин закрыла глаза, ощущая, как ее охватывает печаль.

Этьен притянул ее в объятия. Прижавшись к его груди, она позволила себе разрыдаться. Она больше не чувствовала себя собой. Казалось, огонь, который подпитывал все, что она говорила и делала, который питал само ее выживание, окончательно потушили. А кем же она была, если не выжившей в огне? В преисподней, наполненной яростью и ненавистью?

Этьен отстранился и, взяв ее за руки, осторожно подвел к кровати, на которую Эмберлин с благодарностью легла. Он свернулся калачиком рядом с ней, снова обнял ее и притянул к себе, уткнувшись подбородком ей в макушку. Он не пытался успокоить Эмберлин. Просто позволил ей отдаться чувствам. Позволил ее слезам пропитать свою рубашку, пока он прижимал ее к себе.

Когда ее рыдания стихли, Этьен заговорил снова:

– Хочу, чтобы ты знала. Ты не виновата, что все так получилось, Эмберлин. Это только моя вина. – Сердце Эмберлин сжалось, но она промолчала. Лишь нахмурила брови и крепче прижалась к нему. – Я нашел статью о Малкольме и его Марионетках и не смог удержаться. Не смог просто оставить это без внимания. Я знал, что мадемуазель Фурнье обязательно напишет ему, узнав, насколько популярным он стал в Нью-Коре, поэтому оставил газету у нее на столе. И она поступила именно так, как я и надеялся. Пригласила его вернуться вместе со своей знаменитой танцевальной труппой в Театр Пламени, где я наконец смог бы до него добраться – и отомстить после стольких лет ожидания в темноте. Но я никогда не ожидал… Я никогда не ожидал тебя.

Он замолчал, покачав головой, словно ему не хватало слов. Это движение сбило ее с толку. На лице Эмберлин снова проступило горе, и она наклонила голову ближе к нему, так что они оказались нос к носу, дыхание к дыханию.

– Я никогда не стала бы винить тебя, – тихо сказала она.

– Я пытаюсь сказать, что ты и твои сестры попали сюда из-за меня. Если бы я не подкинул мадемуазель Фурнье газету, вас бы здесь не было. Вы могли бы прожить дольше.

Эмберлин покачала головой.

– Я бы жила в страхе, как и всегда. Я никогда не расстроюсь ни из-за встречи с тобой, Этьен, ни из-за того, что наши судьбы переплелись. Думаю, нам было суждено встретиться. Когда дело касалось тебя, я всегда чувствовала что-то большее, нечто неподвластное нам обоим. И как бы ни было больно осознавать, что у нас ничего не вышло, тот факт, что мы вообще встретились, станет для меня утешением в самом конце.

Эмберлин увидела, как по щеке Этьена скатилась слеза. Они лежали рядом, вплетенные друг в друга телом и душой, и общее тепло окутывало их тела, словно кокон.

– Эмберлин, я… – начал Этьен. – Думаю, я мог бы…

Но Эмберлин подняла руку и прижала пальцы к его губам.

– Мое сердце разобьется, если я сейчас услышу это от тебя, – тяжело дыша, сказала она. – Но я знаю. Я чувствую то же самое.

Этьен промолчал. Ни один из них не произнес ни слова, они просто смотрели друг на друга, исследуя руками кожу другого. Изгиб скул, линию челюсти, ключицы.

Беспокойная ночь тянулась все дальше, а Эмберлин и Этьен сжимали друг друга в объятиях, ожидая, когда первые лучи утреннего солнца возвестят о смерти.

Акт третий

Глава XXX. Начало конца

Эмберлин очень надеялась, что день никогда не наступит, но вскоре зловещие лучи солнца начали безжалостно пробираться сквозь ее окно в комнату. Они с Этьеном провели несколько часов, кутаясь в покровы ночи, позволяя своим рукам изучать фигуры друг друга и стирая слезы поцелуями. Они закрывали уши от боя башенных курантов, которые выстукивали во мраке размеренный марш. Они оба чувствовали, что это конец для них. Прекрасно понимая, что это их последние мгновения вместе, Эмберлин не хотела, чтобы они когда-нибудь заканчивались. Но все закончилось, и Этьену пришлось уйти, когда рассветный луч начал скользить по полу ее спальни. Их переплетенные руки разъединились последними, когда Этьен исчез в пространстве за зеркалом, оставив Эмберлин наедине с чувством опустошенности.

Она чувствовала себя призраком, дрейфующим по миру, к которому больше не принадлежала, в ожидании своего последнего выступления. Запутанным, бесконечным существованием теней и приглушенных звуков, которые она не могла собрать воедино настолько хорошо, чтобы понять их смысл. Дневное время казалось ей сном, от которого она не могла очнуться, поскольку двигалась, находясь словно не в своем теле. Как будто проклятие контролировало каждое ее движение, хотя Эмберлин знала, что это не так. Она просто слишком глубоко погрузилась в мысли и смотрела на мир чужими глазами. Эмберлин было невыносимо видеть лица своих сестер, их печаль, скрытую за улыбками, которые Малкольм заставлял демонстрировать. Под зимним солнцем они ждали, когда безжалостная ночь опустит занавес, знаменуя последний день жизни Марионеток. Каждое ускользающее мгновение приближало Эмберлин к невозможному решению.

Так или иначе, этой ночью ее сестры умрут. И Эмберлин присоединится к ним, если только не согласится предать их всех. Если у нее хватит сил отдать Кукловоду невинную душу, чтобы спасти свою собственную.

Эгоистичная Эмберлин, которая выросла в темных уголках ее души, не позволила ей отказаться от соблазнительного предложения сбежать.

Воздух за кулисами был наэлектризован волнением, которое не затронуло ее очерствевшую душу. Зрительный зал Театра Пламени густо наполняли звуки болтовни и смеха, кислый винный запах и шелест дорогих нарядов. Билеты на финальный акт были распроданы по баснословным ценам. Аристократия Парлиции боролась за то, чтобы попасть на финальное шоу Марионеток в городе.

Эмберлин слышала, как за тяжелым занавесом двигаются зрители, извиваясь, словно клубок личинок, вгрызающихся в труп. Ее сестры держались особняком, каждая из них замкнулась в себе, пытаясь найти утешение в своих собственных мыслях – в темных, потаенных уголках, куда ужас окружающего мира не мог проникнуть. Они стояли в сверкающих нарядах, в то