спасти его от такого. Но у нее не было времени размышлять, оборвалась ли его жизнь или нет, потому что там же находился и Этьен. Эмберлин тряхнула головой, пытаясь взять себя в руки, и помчалась прямо в огонь, готовая любым возможным образом – хоть голыми руками – разорвать Малкольма на части, только чтобы найти парня, который должен был последовать за ней, куда бы она ни решила отправиться.

Она бежала вперед, вытянув руки перед собой, и пламя лизало ее ладони. Она схватилась за ближайшую деревянную балку и почувствовала, как неистовый жар опаляет кожу. Но это не остановило ее, ей нужно было спасти…

Внезапно горящее дерево вспыхнуло еще сильнее, и Эмберлин закричала. Она повалилась назад, резко ударившись спиной о сцену, а из-под обломков вырвалось чудовище. Она глубоко вздохнула, наполняя легкие обжигающим дымом, пытаясь осмыслить то, что сейчас видела. Кожа Малкольма была ободрана, а его костюм Кукловода, порванный в нескольких местах и обожженный, свисал с него, как лохмотья с мертвого тела. Он обратил внимание на главную Марионетку, распростертую на полу перед ним, и взревел от ярости.

Эмберлин вытянула руку в защитном жесте и вскрикнула, почувствовав, как нити проклятия натянулись с удвоенной силой. Крик перешел в визг, когда ее рывком поставили на ноги. Малкольм вышел из огня и устремил на нее – и только на нее – голодный взгляд. Ее тело извивалось, каждый мускул дрожал, пока она изо всех сил сопротивлялась проклятию, но Малкольм все равно заставил ее сделать пируэт. Кружась на цыпочках снова и снова, Эмберлин двигалась к ревущему пламени на краю сцены. Огонь быстро приближался к центру, поглощая все на своем пути и дразня обещанием захватить еще больше.

У нее над головой что-то хрустнуло. Мешки с песком начали падать на сцену вокруг нее, сотрясая деревянный пол. Бушующее пламя отбрасывало пугающие тени, извивающиеся по всему театру.

Эмберлин боролась изо всех сил, отчаянно оглядывалась по сторонам, пытаясь найти Этьена, узнать, выбрался ли он, сможет ли спасти ее, но эта игра была заведомо проиграна. Этьен не появлялся, а Малкольм увлекал ее все ближе и ближе к разгорающемуся инферно.

Эмберлин кричала, сопротивляясь каждому пике, но едва ли могла бороться с гневом Малкольма, со всей силой его власти, направленной исключительно на нее одну. Она беспомощно блуждала взглядом по зрительному залу, который вращался и расплывался перед глазами, но ее сестры уже исчезли за стеной дыма. Этьен погиб в огне, и ей некому было помочь.

Она всхлипнула, покачиваясь. Гнев перешел в отчаяние, бессильно сопротивляясь проклятию, а ее воля слабела с каждым вынужденным поворотом. Жар усиливался, обжигая легкие, а густой дым щипал глаза. Запах горящего дерева и ткани смешивался с вонью опаленных волос. Эмберлин все приближалась и приближалась к огню.

Вот оно. Вот как все закончится. И проклятие внутри нее позаботится о том, чтобы она прочувствовала каждую секунду боли, пока не разобьется вдребезги.

Эмберлин издала последний душераздирающий всхлип, когда жар лизнул ее кожу, пробуя на вкус, прежде чем сомкнуть челюсти вокруг своего следующего блюда. Она закрыла глаза и попыталась уйти в себя. Найти тихие закоулки в сознании, чтобы обрести покой хотя бы в последние мучительные мгновения ее жизни.

«Мне так жаль, – мысленно сказала она всем, кто готов был ее услышать. – За все».

Но когда пламя раскрыло пасть, чтобы поглотить ее целиком, Эмберлин резко открыла глаза.

«Нет», – промелькнула новая мысль.

– НЕТ!

Она боролась с проклятием со страстью, о которой даже не подозревала, – не думала, что ее смертное тело вообще на такое способно. Малкольм испустил звериный вой, когда Эмберлин отказалась сдаваться. Когда обнажила зубы и показала клыки, которые заставили проклятие съежиться. Она сопротивлялась с удвоенной силой, зарывалась кончиками пальцев в трещины проклятия и разрывала их, медленно отодвигаясь от огня.

Малкольм смотрел на нее, словно не веря своим глазам.

– Ты ничто! – услышала Эмберлин сквозь рев пламени. Его голос был грубым, как наждачная бумага. – Я сделал тебя такой, какая ты есть, и я заберу у тебя все!

Но Эмберлин боролась только сильнее. Она извивалась, рычала, брыкалась и кричала, пока не сократилось расстояние между ней и мужчиной, который когда-то был ее хозяином. Ее личным адом.

У Малкольма отвисла челюсть, когда Эмберлин прорвалась сквозь выставленные им барьеры и подчинила их своей воле. Она вытянула руку и схватила то немногое, что осталось от одежды Кукловода.

Ее сестры выбрались, и если она сможет просто задержать его, просто покончить с ним, они, возможно, смогут уйти навсегда. Этьен покинул ее – скорее всего, умер, – и Эмберлин уже чувствовала тяжесть своего горя, чувствовала, что потеряла часть своей темной души, погребенной под горой гнева, которая наполняла все ее существо. Потому что, если Этьен не выживет, она, по крайней мере, сможет отомстить, сделать именно то, чего он так отчаянно желал. По крайней мере, Эмберлин сможет все исправить.

По крайней мере, сможет уничтожить того, кто заставил их всех страдать.

Малкольм не двигался с места, слишком ошеломленный, чтобы как-то отреагировать, когда пылающая девушка наклонилась к нему и прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Если я отправлюсь в ад, ты последуешь за мной.

С этими словами Эмберлин покачнулась и бросилась прямо в огонь, крепко обхватив Кукловода. Он сопротивлялся, размахивая руками. Боролся изо всех сил, когда Эмберлин потянула его к полыхающему пламени, отчаянно желая увидеть, как он сгорит.

Она не отступала, продолжала упрямо делать все возможное, чтобы удержать хватку. Но затем Малкольм извернулся и ударил ее кулаком в висок. Мир вокруг Эмберлин начал расплываться, а рот открылся в попытке сделать вздох. Ее тело изогнулось, а в глазах вспыхнули искры, словно столкнулись звезды, когда она с грохотом приземлилась на сцену – на то немногое, что еще не поглотила разрушительная стихия. Прежде чем ее сознание прояснилось, прежде чем Эмберлин успела подняться на ноги, Малкольм надавил тяжелыми коленями ей на грудь. Она почувствовала, как нити проклятия обвились вокруг ее слабого тела и прижали руки к бокам.

– Хватит! – взревел монстр, пригвоздивший ее к полу. Эмберлин посмотрела на его окровавленное лицо, на обожженную кожу, от которой исходил запах едкого дыма, и на опаленные волосы, грозившие задушить ее. Малкольм наклонился к ней и повторил низким, рычащим голосом: – Хватит. С меня хватит. Ты разрушила все, чем я являюсь. И поэтому, дорогая Эмберлин, я заберу все, чем являешься ты.

Эмберлин сражалась с оковами, но у нее не получалось победить их и вырваться. Они оказались слишком тяжелыми. Отчаяние отразилось