пронзил электрический разряд. Спина выгнулась дугой, и она задохнулась. Сестры зашипели от боли одновременно с ней. Вокруг них закружился снег, они все дрожали, тяжело дыша, а затем…

Пришла легкость.

Только так Эмберлин могла описать это ощущение. Как будто каменные гири, которые незаметно для нее тянули ее вниз, внезапно поднялись. Как будто струящаяся по венам темнота исчезла в мгновение ока, в тот самый момент, когда солнце коснулось горизонта и начал заниматься тихий рассвет. Ее голова кружилась из-за потери дезориентации, но она все же сосредоточилась на своих сестрах и увидела, что они дико озираются по сторонам.

– Что это было? – спросила Мириам, и ее голос дрогнул.

Эмберлин не сдержала резкий смешок, от которого у нее перехватило дыхание. Нежность и облегчение охватили ее, слезы еще сильнее покатились по щекам, и она повернулась к сестрам. Посмотрела на каждую из них и дрожащим голосом ответила:

– Малкольм мертв, – сказала она. Грудь ее сдавило от произнесенных вслух слов, но она держалась с прямой спиной. – Малкольм Мэнроу мертв. Все кончено, – повторила Эмберлин, и у нее на губах заиграла улыбка. – Мы выжили. Мы свободны.

Сестры уставились друг на друга, словно в выражениях лиц, перепачканных сажей и слезами, пытались найти подтверждение тому, что Эмберлин говорила правду. Их рты раскрылись, когда они заглянули внутрь себя, проверяя контроль над своими конечностями, своей кровью, столь чудесно не зараженной тьмой Малкольма. Они обняли друг друга, притягивая к себе ближе и находя в этом утешение.

Внезапно осознание свалилось на нее с тяжестью камня, и Эмберлин отвлеклась от сестер. Она поерзала на снегу, чтобы повернуться и заглянуть внутрь театра. Этьен все еще не появился, и ее паника достигла высочайшего пика. Без предупреждения Эмберлин встала, ноги ее подкосились, но она заставила себя двигаться. Пошатываясь, сделала первые несколько шагов к пылающему театру, но чьи-то руки схватили ее.

– Что ты делаешь? – услышала она голос Грейс у себя за плечом.

Эмберлин попыталась оттолкнуть сестер и сделать еще один шаг.

– Этьен все еще там. Я оставила его, я… я должна вернуться!

– Нет, Эмберлин, это слишком опасно! – всхлипнула Алейда.

Эмберлин зарычала, из последних сил вырываясь из хватки одной из сестер; каждый ее мускул невыносимо болел от усилий.

– Ты не понимаешь, – со всхлипом прошептала она. – Если проклятие снято, он снова может стать цельным. Стать настоящим. Если выкарабкается, он переживет это!

Из фойе театра донеслись торопливые, прихрамывающие шаги, и Эмберлин замерла на месте. Сердце ее бешено заколотилось, в груди разболелось с новой силой. Она смотрела, как на улицу выходит окутанная тьмой фигура в обрамлении дыма и огня. Она остановилась на пороге, осматриваясь.

Эмберлин всхлипнула и выдохнула его имя:

– Этьен.

Он поймал ее взгляд.

Облегчение, страх и радостное возбуждение обрушились на нее одновременно. Сестры, словно не веря своим ушам, прошептали его имя. Этьен стоял, обхватив себя руками, словно раненый; из ран на голове текла кровь. Но он все равно улыбался. Он все еще был цел.

– Он жив. Он выбрался, – прошептала Эмберлин. При виде улыбки Этьена ее сердце дрогнуло, уголки рта приподнялись, а из груди вырвалось рыдание. Он каким-то образом пережил пожар. Пережил и смерть Малкольма.

Эмберлин снова попыталась подняться на ноги, но горящие легкие запротестовали.

Теперь они с Этьеном могли быть вместе.

Они могли бы познакомиться с миром, отправиться в путь, взявшись за руки и оставив этот проклятый театр позади. Почувствовать снежинки на их языках. Погулять по мелководью, где плещется необъятный океан. Его улыбка сияла бы в лучах солнца, когда они поселятся в горах. Его пристальный взгляд был бы прикован к ней, а большой палец касался ее губ.

Не обращая внимания на протесты сестер, Эмберлин, пошатываясь и спотыкаясь, направилась к нему. Когда он приблизился к парадным дверям, она с улыбкой протянула ему руку, и его глаза загорелись.

Они могли бы получить это. Они могли бы получить все.

Эмберлин издала еще один вздох облегчения, когда Этьен вышел из Театра Пламени и поставил ногу на мраморную площадку.

Он остановился. Эмберлин сделала то же самое, и ее улыбка погасла. Лицо Этьена потемнело. Он перевел взгляд с Эмберлин на небо.

– Нет, – прошептала она. Внутри нее все сжалось еще до того, как она успела осознать происходящее. Еще до того, как лунные лучи рассыпались по его лицу.

Его кожа превратилась в частицы пыли и дым.

Этьен быстро отступил назад, в безопасность театра и подальше от света луны. Но его кожа продолжала распадаться и исчезать. Он оглядел себя, нахмурился и убрал руки от живота.

Когда он открыл смертельную рану, Эмберлин почувствовала, как паника вытесняет облегчение.

Без проклятия Малкольма, способного собирать его по кусочкам, Этьен начал превращаться в пепел – с таким-то избитым и израненным телом.

Радостное возбуждение, которое Эмберлин испытывала всего несколько мгновений назад, сменилось болью. С ее губ сорвался тихий стон. Этьен снова встретился с ней взглядом, и в его глазах цвета расплавленного металла горели сожаление и страх. Кожа покрылась пузырями и шелушилась.

– Нет, Этьен! Ты не можешь! Ты не можешь оставить меня! – закричала она и бросилась вперед, чтобы хоть что-нибудь сделать. Она не знала, что именно, но должна была что-то предпринять. Удержать его, чтобы он не распался на части. Позволить своему огромному горю и гневу превратить его в единое целое и залечить все раны. Что бы ни случилось, он не мог оставить ее одну в этом мире. Близнец ее темной души не мог умереть.

Этьен лишь улыбнулся ей в последний раз, глядя, как Эмберлин направляется к нему так быстро, как только позволяли ее пылающие легкие, и тянет кончики пальцев, чтобы схватить его.

– Продолжай танцевать, Эмберлин, – услышала она слова Этьена, прежде чем его унесло ветром. Эмберлин упала на колени, оставшись наедине лишь с дымом и пылью.

Подняв руки, словно в молитве, Эмберлин смотрела на то место, где только что стоял Этьен. Мир позади нее затих, став свидетелем ее потери. Она ничего не могла сделать, кроме как машинально обхватить себя руками, чтобы не упасть. Странный звук вырвался из ее горла, и она обмякла, мысленно возвращаясь к последней ночи, которую они провели вместе. Как он чуть было не озвучил правду, которая повисла между ними невысказанной, но которую она не позволила ему сказать. В тот момент она не могла вынести его слова.

– Я тоже люблю тебя, – прошептала она в темноту.

Эмберлин стояла на коленях в окружении мрамора, а вокруг нее печально падал снег.