Эпилог. Вступительный акт

Эмберлин не знала, сможет ли когда-нибудь вновь переступить порог Театра Пламени. Но вот она стояла всего в нескольких шагах от того места, где Этьен превратился в пыль много недель назад.

Она пыталась привыкнуть к этому. К воспоминаниям, как упала на колени перед входом в театр, когда Этьен слился с самой ночью. К глубочайшему горю, не похожему ни на что, что она чувствовала раньше. К тому, что половина души исчезла в никуда, словно провалилась в живот, угрожая протащить ее сквозь пол и вниз, вниз, вниз, в самые темные глубины этого мира. Она даже не чувствовала рук сестер, которые обхватили ее и держали, пока она выла от боли.

Но в конце концов Эмберлин научилась справляться с трудностями. Смогла смириться с потерей, когда перед ней, кусочек за кусочком, предстало новое будущее. Несмотря на боль, несмотря на агонию от потери Этьена и их зарождавшейся любви, Эмберлин верила, что он счастлив. Что он каким-то образом обрел покой и, возможно, даже нашел те горы, куда, как представляла Эмберлин, они оба однажды сбегут. В конце концов, она всегда надеялась, что после смерти есть что-то большее.

После гибели Малкольма и снятия проклятия мир снова заиграл новыми красками. Жизнь снова обрела смысл, и она была готова встретиться с ним лицом к лицу. Перед Эмберлин открылись новые возможности, как для молодой девушки, жаждущей чего-то нового, чего угодно. Это пугало. Это ошеломляло.

Но в то же время казалось таким волнующим. Эмберлин знала: когда придет время, она будет жить и ради себя, и ради юноши, который так и не получил своего второго шанса. Жить ради любви, которая была ее опорой в самые тяжелые минуты.

Мадемуазель Фурнье поклялась защищать бывших Марионеток. Она не поняла, что произошло, знала только, что их руководитель мертв, а труппа распущена. Конечно, когда проклятие спало, Марионетки могли рассказать ей правду, но никто из них этого не сделал. Никто из них не хотел воспоминать прошедшие мучительные годы.

Мадемуазель Фурнье подарила бывшим Марионеткам дом, в котором они могли спрятаться от пугающего мира, кровати, на которых они могли бороться с ночными кошмарами, и безопасность, когда воспоминания об их прошлой жизни осторожно возвращались к ним. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы помочь травмированным девушкам, которые, как она знала, лишились всего.

Постепенно к ним вернулась память. Грейс вспомнила свою маму, вспомнила, где она когда-то жила, и захотела вернуться в Нью-Кору в надежде, что сумеет добраться до родного города. Остальные сестры тоже собирали свою прежнюю жизнь по кусочкам. В конце концов, они все решили, что пришло время возвращаться в Нью-Кору, чтобы найти свои потерянные пути. Сама Эмберлин стала вспоминать еще больше – например, рыжие волосы, присущие всем членам ее семьи. Сестру Флорису и то, как Эмберлин обожала ее. Как и ее сестры-Марионетки, она очень хотела найти дом. Она так часто мечтала о воссоединении с семьей, которую наконец-то вспомнила и которую так нежно любила. Она знала, что те будут рады увидеть ее снова.

Бывшие Марионетки согласились какое-то время держаться вместе. Чтобы вернуться в свой старый театр в Нью-Коре и попытаться найти контактные данные семей. Затем они расстанутся, чтобы последовать за своими воспоминаниями и найти свои дома.

Мысль о расставании казалась невыносимой. Но такой правильной. Пути этих девушек никогда не должны были пересечься, – и никогда бы не пересеклись, если бы не тьма, которая когда-то связала их вместе. Однако они договорились снова встретиться на ступеньках Театра Малкольма через год после того, как их пути разойдутся. Обменяться адресами и историями и узнать, насколько все они преуспели.

Но сперва путь Эмберлин привел ее сюда – обратно к медленно отстраивающемуся фасаду опустевшего театра, лишенного жизни и смеха. Преследуемого воспоминаниями о страхе и опустошении.

Эмберлин стояла, не в силах пошевелиться. Двери театра распахнулись перед ней, и она уставилась на них, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Ощущая, что на нее давят слои сверкающего снега, который набивался ей в туфли и охватывал лодыжки, а холод терзает ее.

Чья-то рука сжала ее ладонь, переплетая их пальцы.

– Готова? – спросила Алейда. Эмберлин оторвала взгляд от двойных дверей и посмотрела на лучшую подругу.

Теперь, когда проклятие больше не гнило внутри нее, пытаясь переломать кости и обглодать плоть, Алейда расцвела. Ее глаза сияли, вокруг них больше не виднелось болезненных теней, а кожа выглядела здоровой. Ее спина словно стала прямее, рост выше, а она сама чувствовала себя так, как Эмберлин никогда раньше не видела.

Эмберлин улыбнулась подруге и кивнула. Они вместе переступили порог и оказались в мраморном сиянии Театра Пламени.

Это было все равно что смотреть на старую фотографию – настолько все казалось чужим. Все равно что видеть искаженную копию того, чем театр когда-то был. Огромное фойе словно облачилось в маску, имитирующую его прежнее великолепие. Казалось, оно безмолвно наблюдало за ними; его плечи поникли под тяжестью груза, душа развалилась на части, а во взгляде не отразилось узнавания. Оно все еще выглядело прекрасно, но так часто случается с разрушенными и заброшенными зданиями, которые когда-то были важны для очень многих людей.

Когда девушки вошли в зрительный зал и начали медленно продвигаться по проходу, все присутствующие поворачивали головы в их сторону, но никто не остановился задать вопросы. Мадемуазель Фурнье позаботилась о том, чтобы им не мешали. Чтобы они могли спокойно делать все, что им угодно. Эмберлин не обращала внимания на провожавшие ее взгляды. На любопытные взоры тех, кто читал статьи в новостных газетах, рассказывающих о том, что с ней случилось – случилось со всеми Марионетками. Хотя, конечно, они не знали всей правды.

Сначала перестроили сцену. Теперь она была сооружена из дерева более темного оттенка, чем раньше, а к недавно выстроенным стропилам прикрепили новенький занавес – пурпурный с золотыми вставками. Большинство кресел убрали; их еще предстояло заменить, поэтому зрительный зал казался более просторным и пустым, чем когда-либо прежде. А вот люстру еще не трогали. Маляры, пристегнутые страховочными тросами, замазывали прожженные участки на потолке свежей краской пастельных оттенков.

Эмберлин сглотнула и перевела взгляд на сцену.

Живот скрутило, сердце болезненно сжалось, а холодный адреналин пронесся по ее венам, таким восхитительно свободным от темной магии Малкольма. Ей хотелось повернуться и убежать, но остаться здесь хотелось еще больше. Она хотела сделать это для себя.

И для Этьена.

Эмберлин