– Ты уже сделал это, – выплюнула Эмберлин.

Но Малкольм не обратил внимания на ее слова и вместо этого прошептал ей на ухо:

– Это может быть больно, моя прекрасная принцесса.

Последнее, что помнила Эмберлин, – это лицо чудовища, которое тянулось к ее горлу, в окружении пламени.

Глава XXXIII. Дом

Малкольм ошибся. Больно не было.

Последними остатками сознания Эмберлин понимала, что происходит. Она знала, что проклятие сходит с ее тела, словно кожа с туши дикого зверя. Знала, что ее жизнь угасает.

Но… нет, было не больно. Только пришло облегчение. Словно она погрузилась в теплую ванну после долгих лет, наполненных холодом, от которого ломило кости. Словно в груди притупилась сильная боль, о существовании которой она и не подозревала до тех пор, пока та не утихла.

Словно вся боль испарилась, позволяя сделать живительный вдох.

Эмберлин закрыла глаза и погрузилась в сон, пока ее душа отделялась от тела. Беззащитная. Обреченная. Эмберлин исчезала, а следом исчезала и сцена. Огонь и разрушения, залитое кровью лицо Малкольма и его злобные глаза, запах дыма, дерева и горящего театра – все это растворилось в пустоте. Стало ничем, когда разум Эмберлин покинул реальность.

Разрозненные образы проносились у нее в голове, собираясь воедино как раз вовремя, чтобы она успела их увидеть перед своей смертью. Словно незнакомка в толпе, она наблюдала за представлением давно забытых воспоминаний, которые, казалось, помогали ей погрузиться в вечное безмолвие.

Ее дом, окруженный струйками дыма из трубы на фоне сгущающегося сумеречного неба. Пустынная улица тихого городка, по которой с шуршанием пробегали хрустящие красные листья. Запах соли и звуки смеха в воздухе, когда она гуляла с друзьями, – их лица тоже постепенно прояснялись, – когда они отправлялись на пикник к морю, испытывая восторг, какой может предложить только молодость и свобода.

Ее спальня. Рыжий кот свернулся калачиком у нее на груди; его мех источал слегка землистый аромат, а ласковое мурлыканье отдавалось в ее груди.

Ее мама – с такими же рыжими, как у нее самой, волосами и голосом, похожим на шум океана, колышущегося под теплым ветерком, – лучезарно улыбалась, пока учила свою дочь исполнять пируэты. Ее отец, чья всклокоченная борода царапала щеку, кружил ее в воздухе, пока не закружилась голова, и смеялся, пока не кончилось дыхание.

Когда-то у нее была сестра. Флориса. Теперь она вспомнила и ее, и ее браслет на запястье, еще не подаренный Эмберлин. Она запустила яйцом во Флорису, чтобы выгнать ту из кухни, и от этого воспоминания Эмберлин охватило сестринское раздражение, которое хотелось бы ощутить снова.

Ее сердце разрывалось на части, пока она, находясь где-то в темноте, вспоминала о жизни, которую давным-давно потеряла. Она была уверена, что слышала, как оно разбилось, будто стекло в другом конце коридора, когда украденные Малкольмом воспоминания вернулись, чтобы напоследок предстать перед ней.

Ее семья. Ее друзья. Ее жизнь.

Но она не пыталась вырваться из окутавшего ее темного тумана. Потому что постепенно ее воспоминания сменялись новыми видениями.

Розалин свернулась калачиком в кресле, держа на руках ерзающий сверток. Алейда откинула голову назад и заливисто смеялась, играя со своими младшими братьями и сестрами. Мириам в нелепо огромной шляпе ехала в поезде, изрыгающем клубы дыма. Анушка стояла на площади Москрата и со слезами на глазах смотрела на величественный дворец с башнями. Ида на цыпочках проходила мимо шеренги детей в танцевальных костюмах, обучая их правильно вытягивать руки и тянуть носочки на ногах, в то время как женщина, с которой она танцевала на балу, прошедшем, казалось бы, целую вечность назад, наблюдала за ними. Джиа находилась в своем убежище, окруженная собаками с виляющими хвостами. Грейс вернулась на сцену, как на свою собственную, и ее свирепый взгляд завораживал публику, которая не могла ничего поделать, кроме как обожать ее.

Эмберлин вернула им все это. Давала им шанс воплотить в жизнь свои мечты. Она была эгоисткой, но теперь могла все исправить.

Не имело значения, что ее существование заканчивалось. Именно благодаря ей сестры могли вновь обрести жизнь, которую заслуживали, потому что их хозяин погибал в огне вместе с Эмберлин.

На самом деле это единственное имело значение. На самом деле именно это, прежде всего, и принесло покой сердцу Эмберлин, когда видения и воспоминания начали меркнуть.

Когда она почувствовала, что проваливается в темноту.

Падает.

И падает…

– Эмберлин!

Голос звучал откуда-то издалека.

– Эмберлин, НЕТ!

Ее глаза тут же распахнулись, и она так резко схватила ртом воздух, что спина выгнулась дугой, а тело пронзила боль. Воспоминания, кружившиеся вокруг нее, словно падающие снежинки, начали постепенно таять. Внезапно она пришла в себя. Вернулась к образу скрюченной девушки, умирающей на охваченной огнем сцене. Эмберлин уставилась на треснувший потолок над собой, на клубящееся перед глазами пламя, и ее легкие мгновенно наполнились дымом. Так же медленно холод, охвативший ее тело, сменился сильным, всепоглощающим жаром, который и заставил ее пошевелиться. Призвал ее проснуться с такой силой, которую она больше не могла игнорировать.

Ее тело затряслось, и она со стоном перевернулась на бок. Театр закружился перед глазами, как и ее голова. Она застыла. Оцепенела, когда к ней пришло осознание. Она издала безнадежный, отчаянный крик, когда Алейда, пошатываясь, поднялась на ноги.

Она вернулась, чтобы найти Эмберлин, и бросилась на Кукловода, который решил встать позади нее с искаженным от ярости лицом.

Глава XXXIV. Глупцы, смеющиеся на земле, будут рыдать в Аду[11]

– Алейда, сзади! – попыталась закричать Эмберлин, но ее голос оборвался из-за резкого кашля, сковавшего легкие. На лбу Алейды выступили капельки пота, когда она, сгорбившись, шагнула к Эмберлин, словно проклятие вот-вот завладеет ею. Малкольм выпрямился во весь рост, устремив на Алейду взгляд, полный неизмеримой ярости.

Эмберлин могла только направлять и с отчаянно бьющимся сердцем наблюдать за происходящим. Алейда повернулась, подняв руки в защитном жесте, а Малкольм направился к ней. Он даже ни разу не дрогнул, хотя язычки пламени лизали его кожу.

– Нет! – прохрипела Эмберлин. Она попыталась встать, чтобы защитить Алейду, но тело до сих пор ее не слушалось. Она попыталась закричать, когда Малкольм протянул к ней руку…

Тут из огня выскочила фигура со скоростью пули и столкнулась с ним. Они вдвоем сцепились