темных глубинах мерцал свет из зала. Она смотрела словно сквозь Эмберлин.

Алейда ушла. Смирилась со своей судьбой.

Проклятие Эмберлин извивалось у нее под кожей, обжигая, направляя ее руку и напрягая каждый мускул. Нити Малкольма вели ее за собой и управляли каждым движением.

Сердце Эмберлин внезапно сжалось.

Нет.

Мысль – острая, как лезвие, – пронзила ее сознание, когда она заглянула в пустые глаза своей лучшей подруги. Угасающие глаза.

НЕТ.

Эмберлин опустила взгляд на свою протянутую руку. Считаные сантиметры отделяли ее от кончиков пальцев Алейды. Внезапная ярость, столь чистая и жгучая, готовая сжечь все, что составляло сущность Эмберлин, охватила ее тело. Огненный поток опалил ее изнутри – от сердца до кончиков пальцев, до каждого тоненького волоска.

Он не поступит так с ними.

Малкольм не поступит так с ними.

Эмберлин не могла позволить ему забрать ее сестер. Не могла – и не хотела – уходить. Лучше встанет между ними и будет бороться до последнего вздоха.

Она не станет лишать Габриэль жизни, когда ее еще можно было спасти, не станет обрекать Алейду и остальных ее сестер на смерть в одиночестве.

Она пойдет вместе с ними навстречу последнему лучу угасающего света.

– НЕТ!

Вместе с криком из ее тела вырвался огонь.

Она приняла решение, и ее решимость была прочна, как алмазная стена. Впервые с тех пор, как стала Марионеткой, Эмберлин искренне, по-настоящему поставила сестер выше себя. Она не претендовала ни на что, кроме чистой, безоговорочной преданности. В ее сердце не осталось ничего, кроме бескорыстных желаний.

Если у них не будет свободы, то и ей она не достанется.

Охваченная жгучим страхом, поглощенная каждой виноватой и затаенной мыслью, каждой прожитой секундой, Эмберлин отдернула руку от Алейды и бросила все имеющиеся у нее силы против проклятия, окутавшего ее тело. Нащупала его края и разрубила.

И… что-то внезапно хрустнуло.

Эмберлин отшатнулась, неуклюже приземлившись на сцену. Боль пронзила ее, когда странный щелчок эхом отозвался внутри. Она зашипела и вздрогнула, как от удара.

Ее грудь тяжело вздымалась и опадала. Эмберлин уставилась на Алейду, в глазах которой больше не зияла пустота; она оцепенела, поскольку проклятие крепко удерживало ее в своей твердой хватке. Они обе выглядели потрясенными. Толпа позади Эмберлин начала перешептываться, не сводя глаз с упавшей Марионетки.

Эмберлин вытянула перед собой дрожащую руку и взглянула на нее так, словно никогда раньше не видела. Нити проклятия оборвались, распались на мелкие частички. Их призрачные очертания, безвольно свисавшие с ее запястья, исчезали прямо на глазах.

Пока не растворились совсем.

Она освободилась от проклятия.

Глава XXXI. Следуй за мной в огонь

Мир, казалось, замедлился, все вокруг стало неподвижным и дрожащим, как будто все присутствующие задержали дыхание под водой, боясь утонуть. Зрители притихли, словно почувствовали, что на сцене происходит нечто большее, чем просто падение танцовщицы. Во всяком случае, безумный взгляд Эмберлин, пока она изучала свои руки, говорил громче слов.

В тот момент, когда она мысленно отвергла предложение Малкольма, – приняла существование своего темного «я» и поблагодарила его за защиту, но в конечном итоге отвернулась и от этой версии себя, – проклятие ослабло.

И в смятенном сознании Эмберлин это обрело смысл. Проклятие было основано на чистом эгоизме, а чтобы обрести власть над ним, Малкольм уничтожил ту, кого любил всем своим сердцем. Возможно, решение Эмберлин отказаться от его предложения, невероятная сила и самоотверженность, которые потребовались, чтобы отречься от маячившей перед самым носом свободы, а также желание, едва не поглотившее все ее существование Марионетки, ослабили мрачные оковы проклятия. Этого хватило, чтобы сила Эмберлин, ее ярость прорвались наружу.

Чтобы она оборвала нити контроля Малкольма.

У Эмберлин было всего мгновение, чтобы посмотреть на истрепанные нити и насладиться обретенной свободой. Она подняла голову и увидела Этьена, перегнувшегося через барьер на стропилах, чтобы получше рассмотреть происходящее на сцене, но потом тьма внутри нее сгустилась и снова завладела ею. Проклятие вновь обрело силу, вцепившись в нее мертвой хваткой, нити вновь сомкнулись вокруг конечностей, и ее тело рывком поднялось на ноги против ее воли. Музыка, которая при падении Эмберлин рассыпалась какофонией пропущенных аккордов, зазвучала еще громче.

Эмберлин вытянула руки над собой и изящно изогнула ногу, направив носок на потолочные балки. Она снова начала кружиться, а из горла вместо крика вырвалось лишь жалкое шипение. Ярость, чувство вины, злость – все, что она когда-либо испытывала в качестве Марионетки, с бурлением поднялось наружу.

Но Эмберлин вернула себе часть контроля. Теперь она чувствовала его слабость, как сломанную кость, которая не до конца срослась, – и боролась изо всех сил, чтобы снова заполучить его.

Когда нити проклятия потащили ее через сцену к вытянутым пальцам Алейды, Эмберлин собрала всю волю в кулак и рванулась прочь. Она споткнулась, ее тело дернулось и вытянулось, а руки бешено взметнулись, словно она сражалась с невидимыми врагами в жестокой битве между ослабевающим проклятием и ее неистовой волей.

Она нащупала грань могущества Малкольма. Последний барьер между ее собственной бесконечной яростью и свободой. Голова закружилась от бурлящего гнева, и Эмберлин почувствовала это, эту короткую паузу, когда проклятие внутри нее дернулось. Почувствовала и захотела разузнать больше. В груди разгоралось настоящее пламя, пока она брыкалась и отбивалась, а ее тело извивалось, цепляясь за нити, которые привязывали ее к клетке.

Затем из ее сдавленного горла наконец-то прорвался голос – громоподобный звук, который поднялся над оркестром, разнесся по зрительному залу чистым и искренним эхом и обрушился на тех, кто зачарованно наблюдал за происходящим, за ураганом в образе девушки, носящейся по сцене.

– Оно ослабло! Боритесь с ним! – закричала она Марионеткам.

Проклятие отчаянно взвилось, пытаясь восстановить контроль, но Эмберлин выплеснула наружу раскаленный добела гнев. Она металась по сцене, извиваясь и отбиваясь, падая на колени и вновь вскакивая на ноги, только чтобы разрушить последние тиски контроля, сковывающие тело. Каждое ее движение сопровождалось криками ужаса, которые издавал Малкольм, стоя на платформе Кукловода.

Алейда начала дергаться и корчиться на полу. С каждым мгновением хватка Малкольма на его куклах постепенно ослабевала, а трещины в проклятии только увеличивались. Алейда размахивала кулаками, ее конечности разлетались по сторонам, словно у небрежно брошенной тряпичной куклы. Зрители привстали со своих мест, когда одетые, как демоны, девушки выскочили из-за кулис и тоже заметались по сцене, неистово размахивая руками. Из их горла вырывались злобное рычание и крики. Жажда мести и свободы, желание сделать все возможное, чтобы спастись от смерти в