старый человек, но прожил достаточно, чтобы знать: сопротивление – ужасная вещь. Оно размножается. Оно разрастется, если его не подавить. Каждый раз одно и то же… Невежественные молодые девушки, которые не понимают, когда им преподносят мир на блюдечке с голубой каемочкой. И когда у кого-то хватает смелости перейти границы, все остальные, как правило, следуют ее примеру, как будто эти полоумные женщины действительно верят, что количеством можно обеспечить себе безопасность. Скажите мне. Я прав? – Он вгляделся в их лица, отмечая, как Марионетки отводят глаза и склоняют головы. – Ну? – рявкнул он, заставив их подпрыгнуть. Он подошел ближе и, сморщив нос, прорычал: – Я прав?

Его слова встретили напряженное молчание, отяжелевшее от страха.

Малкольм склонил голову набок.

– Какое разочарование. – Он остановил взгляд на Алейде, и та вскочила на ноги, вскрикнув от удивления.

Эмберлин подпрыгнула на месте, когда Алейда вырвала руку из ее хватки. Широко раскрытыми глазами она наблюдала, как подруга, пошатываясь, вышла на середину комнаты, и ее помятое отражение отразилось в висевших на стенах зеркалах. Эмберлин видела все проявления ее страха. Алейда застыла на месте, выпрямив спину так, будто тонкие нити, обмотанные вокруг конечностей, грозили вот-вот оторвать ее от пола. Эмберлин подалась вперед, но кто-то схватил ее за руку и потянул обратно. Она резко повернулась, одарив Розалин диким взглядом, но та лишь покачала головой.

Малкольм зарычал, словно дикий зверь:

– Вы, девочки, что-то замышляете против меня. Я уже видел подобное раньше.

Эмберлин вырвалась из хватки Розалин, чьи пальцы впивались в ее кожу с такой силой, что остались синяки. Она стиснула зубы; гнев и страх сражались друг с другом в ее сердце. Она почувствовала себя такой беспомощной. Ей стало страшно, когда она увидела, как ее лучшая подруга теряет контроль перед чудовищем.

Рука Алейды потянулась к вырезу ее платья. Она дрожала, как будто пыталась бороться с проклятием, управляющим ее конечностями. Но не смогла победить. Никто из них никогда не мог его победить. Алейда вытащила нож, который носила с собой с тех пор, как Марионетки договорились лишить Малкольма жизни.

– Вот видите? Еще одна. – Малкольм вздохнул, мазнув взглядом по лезвию, зажатому в руке Алейды. – Вы были никем, когда я нашел вас. У всех вас были огромные, недостижимые мечты, достойные людей, которые в тысячу раз лучше. Но именно я сделал так, чтобы они осуществились. Я принял вас, жалких подобий танцовщиц, и превратил в звезд мирового масштаба. И вот как вы мне отплатили?

Малкольм тихо рассмеялся, и его смех казался самой опасной вещью в гримерной. Звук резко оборвался, но его эхо еще долго разносилось по воздуху. Его лицо вытянулось, глаза внезапно остекленели, и он заговорил словно сам с собой:

– Что же я делаю не так, что в который раз получаю такое непослушание? Эти девочки оказались почти дикими. Предыдущие были неукротимы. А Орели… – Малкольм покачал головой с оттенком искренней грусти, и уголки его рта опустились. – Ах, Орели… Похоже, ее своенравие живет в каждой девушке после нее. Если бы только они все послушали меня…

Не успела Эмберлин обдумать важность незнакомого имени, как Малкольм вышел из своего сноподобного состояния, и у него на лице снова появилось злобное выражение.

– Что именно вы планируете? – Когда никто из них не ответил, он взревел: – Отвечайте!

Джиа всхлипнула. Единственный звук, нарушивший тишину, пока Малкольм ждал ответа.

Он криво улыбнулся.

– Хорошо. Будь по-вашему.

Прежде чем Эмберлин успела перевести дыхание, Алейда повернула нож и нацелила его прямо себе в глаза. Ее тело содрогнулось, а из горла вырвался крик, который в тот же миг заглушило проклятие Малкольма. Марионетки дружно завопили. Эмберлин попыталась вскочить на ноги, но ее отбросило назад и придавило к полу удушающим весом, – проклятие внутри нее пробудилось.

Нож замер всего в нескольких миллиметрах от правого глаза Алейды. Острие задело ресницы. Из горла Эмберлин вырвался стон, приглушенный плотно сжатыми губами, но она ничего не могла сделать, кроме как беспомощно наблюдать за происходящим. Нож в руке Алейды задрожал, задевая мягкую складку возле ее глаза, и маленькая капелька крови скатилась по щеке.

– Пожалуйста, Малкольм! Остановись! – взвыла Джиа, но он не обратил на нее никакого внимания.

– Вы знаете, как это остановить, дорогие мои, – сказал Малкольм; его ликующий голос буквально сочился удовольствием, хотя на лице отражалось безумие. – Я жду.

Осознание того, как глупо они поступили, поразило Эмберлин как удар под дых. У них не было ни единого шанса. Они никогда не смогли бы спастись.

Все это напоминало странное зеркальное отражение того, что когда-то случилось с самыми первыми Марионетками. Когда Эсме во всем призналась в отчаянной попытке уберечь сестер от дальнейшей боли, что только привело к их смерти. Неужели признание и сейчас принесет им ту же участь, что и их давно потерянным сестрам?

Лицо Алейды блестело от слез. Они струились по ее щекам, а плечи вздрагивали, несмотря на проклятие Малкольма.

– А теперь что скажете? – спросил Малкольм. Желудок Эмберлин сжался, когда он заставил Алейду приставить нож к своему горлу. Лезвие вонзилось в кожу так, что сразу появилась тонкая красная полоска. – Если я воткну этот нож достаточно глубоко, она не сможет исцелиться. Милая Алейда почувствует каждую унцию боли, каждую каплю крови, каждый прерывистый вздох. Пока я не решу все прекратить.

Глаза Эмберлин наполнялись слезами, пока зрение полностью не затуманилось. Она повернулась к сестрам в поисках совета, в поисках помощи, но те ничего не могли предложить, поглощенные своим собственным ужасом.

Алейда издала придушенный звук, когда ее дрожащая рука сильнее прижала острие ножа к горлу, и из раны потекла еще одна струйка крови. Она остановилась, давая порезу немного затянуться, но только чтобы вонзить лезвие еще глубже.

Эмберлин не могла позволить Алейде умереть вот так. Она глубоко вздохнула и, прежде чем у нее появился шанс все тщательно обдумать, выкрикнула:

– Это все я!

Казалось, целая вечность пролетела между ними. Алейда, все еще вонзающая нож в свою плоть, притихшие девушки за ее спиной и Малкольм. При виде его лица у Эмберлин по коже побежали мурашки. Он был одержим чувством собственного превосходства, удовлетворения, власти. Победой.

Эмберлин испытала облегчение, когда нож с грохотом упал на пол. Ноги Алейды подкосились, и тяжесть проклятия ослабла как раз вовремя, чтобы Эмберлин успела подхватить сестру на руки. Затем Марионетки собрались вокруг Алейды; она лежала на коленях у Розалин, тяжело дыша, а открытая рана на ее горле быстро заживала.

Малкольм шагнул к Эмберлин, не сводя с нее глаз.

– Это была я, –