Эмберлин прочистила горло, тряхнула головой, пытаясь избавиться от воспоминаний, и попробовала что-нибудь сказать – хотела отвлечься от того, как он смотрел на нее. Все что угодно, лишь бы не думать о его теплых губах, прижимавшихся к ее рту, о пальцах, которые всего несколько мгновений назад играли с завязками ее корсажа. Ее мысли невольно вернулись к тому моменту, когда она попросила Этьена развязать ленты на платье, чтобы снова начать дышать. Она вспомнила, как его пальцы касались ее кожи, пока он, затаив дыхание, помогал ей шнуровать костюм Фауста. Ее щеки покраснели еще сильнее при мысли об упущенных возможностях.

Этьен смотрел на ее губы так, словно хотел впитать их в себя.

– Ты сказал, что следил за ним той ночью, – наконец выдавила она. – Почему?

Его лицо сразу омрачилось, и Эмберлин пожалела, что не может взять вопрос обратно. Как раз в тот момент, когда она подумала, что он вообще не собирается отвечать, Этьен глубоко вздохнул.

– Я собирался убить его, – ответил он и увеличил между ними расстояние, будто это могло помочь ему отрешиться от своих же собственных слов. – Я хотел поджечь его комнату и запереть дверь, чтобы он страдал так же, как страдал я.

На этих словах Этьен опустил голову и сунул руку в карман брюк. Он вытащил оттуда коробок спичек и начал вертеть его в руках. Он снова поднял взгляд, и в его глазах вспыхнула ярость, направленная, однако, не на Эмберлин.

– Тогда я еще не встретил ни одной Марионетки. Не хотел. Не желал знать, чьими жизнями рискую. Но потом я увидел тебя и… и… просто не смог… Ты была… ты была такой настоящей, живой. Я не мог причинить тебе боль, лишь бы удовлетворить свое желание сбежать из собственного тела. – Эмберлин шагнула к нему навстречу, но резко остановилась, когда Этьен попятился от нее, опустив подбородок со стыда. – Так что вместо этого я просто наблюдал за тобой, пытаясь решить, что делать, стоит ли мне вообще заговорить с тобой. – Он покачал головой. – Но, как я уже сказал, ты загнала меня в угол, а остальное уже история.

Эмберлин печально улыбнулась. Этьен не стал убивать Малкольма, зная, что с ней, с ее сестрами может случиться что-то плохое. После долгих лет существования в виде создания из теней – одинокого и блуждающего по темным коридорам театра – он пожертвовал свободой, чтобы дать ей и ее сестрам возможность самим решить свою судьбу.

Мелодия оркестра вновь разлетелась по улицам Парлиции. Эмберлин встретилась взглядом с Этьеном, сверкающим сквозь пелену снега. Он снова убрал спички в карман и протянул ей ладонь.

– Потанцуем, мадемуазель? – спросил он. На этот раз Эмберлин приняла его предложение без страха. Она почувствовала жар его тела, когда он снова прижал ее к себе, крепко обхватив обеими руками, и они начали раскачиваться в такт меланхоличной мелодии. Эмберлин ни на мгновение не отводила от него взгляда и надеялась, что они никогда не расстанутся.

Куда он пойдет, когда все закончится? Продолжит ли жить так, будто никогда и не прекращал, или же начнет все заново? Сможет ли она убедить его пойти с ней, куда бы она ни направилась? Или то была несбыточная мечта, порожденная ее безнадежной верой в то, что их связь, их… общая судьба значат больше, чем есть на самом деле?

Или, быть может, когда все закончится, они смогут вместе возродить свои мечты?

– Что ты будешь делать? – прошептала она, когда ночь вокруг них сгустилась еще больше. – После того как освободишься.

Этьен нахмурился, глядя на нее сверху вниз, словно не понял вопроса.

– Куда ты пойдешь? – попыталась Эмберлин снова.

Он опустил взгляд, глубоко вздохнул, и его плечи опустились.

– Эмберлин…

– Ты мог бы пойти со мной? – предложила она, и в животе у нее все сжалось, борясь с надеждой, вспыхнувшей в сердце. Но в глазах Этьена отразилась печаль. – Нет, – пробормотала она. – Не говори этого. Пожалуйста, не надо.

– Поверь мне, Эмберлин, я бы ни за что не отказался. Правда. Но я… сомневаюсь, что переживу все это. Малкольм… мое тело… До того, как ты рассказала мне о тени – о моей тени, – я надеялся лишь получить освобождение после его смерти. Если каким-нибудь образом не верну свою тень, то не знаю, как смогу существовать. Честно говоря, я не знаю, что будет дальше. – Этьен снова покачал головой, и сердце Эмберлин сжалось. – Но я готов, если этому суждено случиться.

– Но… – медленно начала Эмберлин. – Что, если?.. Что, если ты все-таки выживешь?

Этьен с любопытством посмотрел на нее сверху вниз. Эмберлин никогда не отличалась оптимизмом, это очевидно. Но в тот момент оптимизм был единственным, чему она позволила в себе окрепнуть. Беспомощно надеясь, что все сложится именно так, как они хотели.

Этьен прижал руку Эмберлин к своей груди и склонился к ней еще ближе. Эмберлин подняла голову и встретилась с ним взглядом, улыбаясь ощущению сердцебиения под ладонью. Она закрыла глаза, когда он нежно поцеловал ее в кончик носа.

– Тогда, разумеется, я пойду с тобой, – пробормотал Этьен, прижимаясь губами к ее лбу. – Думаю, нет смысла притворяться, что я не весь твой, Эмберлин. С самой первой встречи ты полностью покорила меня. Так что, решишь ли ты вернуться на сцену или мы отправимся в горы, как и договаривались, я всегда буду рядом. Если ты примешь меня…

Эмберлин улыбнулась, и на глаза навернулись слезы.

– Я тоже вся твоя, Этьен, – сказала она, уткнувшись ему в шею. – Конечно, я приму тебя.

Он крепче сжал ее ладонь, прижатую к груди, и биение его сердца на мгновение замедлилось, словно отзываясь на слова Эмберлин. Она почувствовала, как его губы растянулись в улыбке, и поняла, что он сияет так же, как и она. Что они оба горят жгучей надеждой, которая могла бы расплавить весь город под их ногами.

– Пока этого достаточно. Тебя достаточно. Мы танцуем здесь, потому что хотим. Потому что можем. Еще одно прекрасное мгновение в копилку воспоминаний.

Эмберлин кивнула, проглатывая комок в горле. Слезы обожгли ей глаза. Она прижалась головой к груди Этьена, и он крепко обнял ее. Она слушала биение его живого сердца и вдыхала его запах теней и мрака.

Его пульс бился так часто. Так сильно. Как он мог не пережить Малкольма и его проклятие? Эмберлин знала, что не следует пускать подобные мысли в голову, что там и без того крутилось слишком много «может быть» и «что,