меня, как охотничьи псы жрут потроха свиней. Эти мысли проникли в мои сны. Я настолько погрязла в них, что не заметила, как стала меньше есть, меньше спать, меньше видеться с Корилом и Реей.

Единственное, чего в моей жизни стало больше, – это уроков с Руп-А-Чуаном. Я сама попросила. И монах, который отчего-то вообще этому не удивился, назначил мне еще два дополнительных занятия, где мы с ним беседовали один на один. Он стал давать мне больше книг, и тексты в них были намного разнообразнее и сложнее, чем я привыкла. Иногда я не понимала, что читаю, но Руп-А-Чуан заверил, что это нормально и что он обязательно мне все объяснит.

Спустя несколько месяцев дополнительных занятий монах все же спросил, что послужило причиной моего рвения к знаниям. Я ответила, что в силу моего низкого происхождения единственный вариант стать хоть кем-то в жизни – это учиться. Именно так ответил один из персонажей книг, которые Руп-А-Чуан давал мне, и он явно это понял, но ничего не сказал.

А истинная причина была в том, что я пыталась дорасти до Гонника. Хоть как-то соответствовать ему, хотя это было невозможно. В какой-то момент я убедила себя, что должна стать умнее и лучше, дабы ни одна девица, какой бы высокородной она ни была, не смогла затмить меня. Верила: так принц поймет, что я достойна его.

Вскоре я заметила, что стала иначе ходить, говорить, смеяться и даже по-другому заплетать волосы. Я наблюдала за Юнсу и неосознанно подражала ей. Но как бы ни старалась, все равно ощущала, что недостаточно хороша для королевского наследника. Юнсу учили этому с пеленок, она была истинной леди. Я же умела только драться и бегать.

Правда, следует признать, что с дополнительными занятиями мне стало легче. Теперь все мое свободное время уходило на учебу, и справляться с мыслями о предательстве Гонника стало проще. На них попросту не оставалось сил.

Вскоре я отказалась от выходных. Они и так бывали редко, но я поняла, что мне крайне сложно оставаться наедине со своими мыслями. Мне было необходимо занимать свою голову чем-то, чтобы не тонуть в отчаянии. Ведь я думала о Гоннике постоянно.

А потом мне в руки попала книга, которую я прокляла с первых страниц, но от которой не могла оторваться. Это была история про сына очень богатого барона и горничную. Она влюбилась в него без памяти, а он лишь хотел совратить ее и после содеянного перестал интересоваться девушкой и замечать ее. Горничная долго страдала и вскоре перестала есть, пить, спать, разговаривать. И потом умерла. Никто не знал отчего. Предположили, что от какой-то редкой хвори. Но я точно знала, что явилось причиной гибели – разбитое сердце. Да, эта девушка была совершенно не похожа на меня. А чтобы найти сходство между сыном барона и Гонником, пришлось бы сильно постараться. Но гадкий голос в мыслях без устали повторял, что история в этой проклятой книжонке ничуть не отличается от моей.

Я перечитала эту книгу дважды. Возненавидела ее, но не могла перестать о ней думать. И чем больше твердила себе, что это полный бред, вымысел и чушь, не имеющая с нами ничего общего, тем сильнее начинала верить в обратное.

Гонник добился желаемого и забыл меня.

– С тобой все хорошо?

– Да, Руолан, все хорошо.

– Уверена? Ты очень бледная.

– Уверена.

Лальберт разрешил Корилу уехать в Йос. И Корил уехал.

Я плакала.

Конечно, он не видел этого. Когда Корил сообщил, что уезжает в Йос, я быстро кивнула, пожелала ему удачи и, сославшись на то, что Рее нужна моя помощь, убежала на кухню. Только Рея меня даже не заметила. Пока она перекладывала кабачки, я пронеслась мимо, словно крыса, и тут же скрылась на лестнице. На своем чердаке я лишь успела уткнуть лицо в подушку, как из глаз хлынули слезы, а изо рта вырвался страшный гортанный вой.

Не помню, чтобы я вообще когда-либо плакала. И уж тем более никогда не рыдала вот так. Слезы просто текли и текли, а судорожные всхлипы не желали останавливаться. И в какой-то момент я перестала понимать, плачу ли по Корилу или по Гоннику. Или по обоим сразу.

– Помоги мне подняться и приготовь ванну, – сказала леди Мэриэтта, отдав мне несколько грязных платков. Она уже не пыталась спрятать на них следы крови после кашля.

Я кивнула и ничего не сказала. Хозяйка хорошо держалась, но с каждой неделей ей становилось хуже.

Хозяин Тинг ходил сам не свой. Да и вообще все в замке стали заметно тише говорить, передвигаться и будто бы даже думать. Они ждали траура. Все, кроме меня, поскольку я знала, что леди Мэриэтта еще поборется. Она была сильна духом. Сильнее, чем все, кого я знала. Она как минимум проживет вдвое дольше, чем любой лекарь мог предположить.

А еще леди Мэриэтту выводила из себя любая жалость, направленная в ее сторону. Поэтому я вела себя так, будто вовсе и не было у нее никакой болезни. Часто заводила беседы о будущем, до которого она, может, уже и не доживет. Например, о том, что стоит озадачиться выбором цвета и фасона для платья, которое она наденет на свадьбу своей дочери. Или что будущей весной обещают малый посев желтых роз, а значит, нужно успеть собрать и засушить побольше, чтобы любимые цветы хозяйки смогли простоять хотя бы до середины осени.

Ей нравилось беседовать о будущем. Мэриэтта говорила о нем с упоением и, наверное, только лишь в эти мгновения забывала о своем недуге и была по-настоящему счастлива. В такие моменты и я забывала о своей тоске. Слушала хозяйку, улыбалась и продолжала выполнять работу. Но как только выходила из ее комнаты, снова вспоминала о Гоннике.

И спустя некоторое время я поняла, что ненавижу его всем сердцем. Я ненавидела его и желала ему смерти. Мысль о его скоропостижной гибели ранила меня куда меньше, чем о том, что он полюбил другую. Я возненавидела все в нем: его проклятые синие глаза, вечно спокойный голос, шелковые волосы, которые скользили между моими пальцами словно вода, когда я проводила по ним в момент нашей первой близости. И последней.

– Митра?

– Да?

– Ты где летаешь? Я несколько раз звала тебя.

– Прошу прощения, миледи! Задумалась.

Леди Мэриэтта задержала на мне взгляд, хмыкнула и сказала:

– Сегодня приедут Рош и Бакервитт. Мне придется присутствовать на ужине.

Наконец мы узнаем вести о Голии. Она не приезжала несколько