крути, этот тип искренне уверен, что я все еще люблю его.

«Надо было все-таки дать ему пощечину».

Хотя нет, он бы выдал: «Ты хотела выжечь свой образ в моем сознании?»

Меня вдруг как молотом по голове ударили, в ушах зазвенело. С кочергой в руках, я пошатнулась, как трагическая героиня. Василий, которому уже наскучило стоять смирно и зевать, подскочил и подхватил меня.

– Эй, ты чего? – испуганно спросил он.

За считаные секунды я будто состарилась лет на двадцать и, помассировав виски, ответила:

– Есть один тип, чье существование само по себе уже катастрофа.

– Катастрофа?

– Монстр, рожденный эпохой безумия и моими извращенными взглядами на мир. То, чего вообще быть не должно…

Василий, похоже, не понял ни слова, но мгновенно уловил жажду крови и задал прямой вопрос:

– Убьешь?

– Хотела бы. Можно ведь просто взять и убить, верно? Если подумать, причин не делать этого особо нет… Да, пожалуй. Можно проверить, как будет.

– Айла, ты только что говорила другое.

Я и сама знаю, мальчик.

Перестав бормотать как сумасшедшая, я усилием воли потушила блеск безумия в глазах и, словно оправдываясь, сказала:

– Люди вообще существа противоречивые.

– Это как?

– Ну, если копье, пробивающее все, и щит, отражающий все, сойдутся, кто из них победит?

– Э-э-э… мм…

Глаза Василия заметались, он серьезно задумался над нерешаемой задачей. Я с умилением кивнула:

– Вот это и есть противоречие…

– Я бы победил и с копьем, и со щитом.

– Забудь. Считай, я ничего не говорила.

Ответ века. Окончательно убедившись, что все педагогические вопросы стоит переложить на Луиса, я снова позвала Добиэлу и сообщила, что завтра наследный принц вызывает меня во дворец – и это приказ.

– Какая срочность. Но ничего, я постараюсь подобрать наряд и украшения, которые выгодно оттенят вашу красоту!

– А ты попробуй наоборот: наряд и украшения должны быть такими, чтобы максимально упростить мое лицо.

– Миледи, вы и в мешке будете прекрасны.

– Вот это как раз проблема.

Сейчас я говорила абсолютно серьезно. Не хотелось, чтобы этот псих Вернер подумал, будто мне есть до него хоть какое-то дело.

В идеале я бы явилась в трениках, очках, с лицом без макияжа, волоча ноги в шлепанцах, и сказала бы: «Йоу, давно не виделись». Но в этом мире такое поведение вызовет еще больший интерес к моей персоне.

«Жаль-то как…»

Вздохнув, я принялась изучать гардеробную и отыскала там черное, как траур, платье – в самый раз для похорон.

Айла, похоже, заказала его по рекомендации Софии. Ужасно раздражают эти бесконечные оборки и кружева, но зато в таком наряде формальности будут соблюдены и отлично считается мое послание «мне до тебя нет дела».

Судя по Шарлотте, вкус у принца весьма определенный. Зато я сейчас выгляжу совершенно не так, как ему нравится. Ненавязчивый макияж, трогательность, воздушные кружева…

«Ну и отлично. Сделаю все наоборот».

Решено: и наряд, и украшения, и макияж будут выдержаны в холодном тоне и черном цвете.

– Глаза смоки айс.

– Простите?

– Губы сделаем черными.

– Смоки? Черные губы?

Оставив за спиной Добиэлу с лицом «это вообще что», я воодушевленно сверкнула глазами. Мне уже давно хотелось попробовать тот самый выразительный макияж западных див.

– Это называется «макияж для возврата денег».

Забыв о первоначальной цели, я озаботилась тем, где раздобыть такую косметику, чтобы черный цвет лежал ярко и плотно.

* * *

«Черт, как же красиво».

Кажется, я слегка переборщила. Хотя само облачение в черное с головы до ног выглядело не перебором, а завершенным образом.

Айле вообще все к лицу. Но именно этот стиль ей особенно идет. Так и хочется сорваться и показать себя Киллиану. Хотя, может, это выглядит красиво только на мой современный взгляд?

«А вот наследный принц должен ужаснуться…»

Я уставилась в зеркало с серьезной миной.

Сейчас я выглядела как мачеха Белоснежки, та самая, которая каждый день спрашивала зеркало, кто на свете всех милее. Только мы привыкли думать о ней как о «злой мачехе», но до взросления Белоснежки она действительно была самой прекрасной.

По местным меркам меня, скорее всего, назвали бы ведьмой.

– Ну как?

– Это… Простите. Простите, Добиэла допустила ужасные мысли…

Ее щеки вспыхнули, дыхание сбилось, словно начался приступ удушья.

– Не буду ругать. Говори.

– П-прям… дьявол… то есть не в плохом смысле! Просто такой убийственно-чарующий образ… Ой, опять ужасные слова! Этот рот надо зашить!

Не надо. Тем более глаза Василия от ее слов так и загорелись. Вдруг и правда зашьет? Я впервые искренне забеспокоилась о физической сохранности ее губ.

Хотя, по правде сказать, я думала так же, как Добиэла. Но ни она, ни я в вопросах красоты не были образцами местной объективности, так что это не в счет.

Я повернулась к Василию, который тупо таращился на меня, и задала тот же вопрос:

– Ну как?

– У тебя глаза и губы черные.

Я не об этом спрашиваю.

– То есть… красиво?

Он достал из-за пазухи свою черную повязку и добавил:

– Ага. Люблю черный.

Опять не то! Я тяжело вздохнула: похоже, это не аудитория для опроса.

Василий тем временем натянул повязку на глаза и радостно пробормотал: мол, у тебя глаза черные, и у меня глаза черные.

Добиэла, слушая этот диалог, сделала такое лицо, будто не поверила своим ушам.

– Н-не может быть… Василий, вы обратились к госпоже на «ты»?

– Н-нет…

– Добиэла отчетливо это слышала.

– В-вам показалось.

Я не удержалась и улыбнулась: Василий, изо всех сил пытавшийся изобразить подобие вежливой речи, выглядел уморительно.

– Василий… э-э… не дружит с имперским контингентом, этот язык ему чужд, так что пойми и прости.

Вот так внезапно Василий стал иностранцем. Он уставился на меня круглыми глазами. А затем Добиэла, хоть поверила словам молодой леди, скептически заметила:

– Но… с произношением у него все в порядке.

– Просто он из королевства, где не говорят почтительных речей.

Я добавила в его копилку еще одно оправдание, и губы Василия зазмеились странной ухмылкой, после чего он посмотрел на Добиэлу так, словно его раздражало само ее существование. Я и раньше чувствовала, но, кажется, эти двое серьезно конфликтуют по ауре.

– Ах вот оно что… Простите. Добиэла во всем виновата.

– Ага, я тоже так думаю.

– Н-но, Василий, если вы и дальше будете вести себя так дерзко с госпожой, Добиэла этого не потерпит! Вам нужно как можно скорее привыкнуть к нашему языку.

Трусиха Добиэла сжала кулачки и, дрожа всем телом, все-таки нашла в себе смелость сделать замечание. Глаза ее горели решимостью, хотя дрожью во всем теле она напоминала