Я несколько раз глубоко вздохнула, чувствуя, как расширяются и сжимаются ребра. Я поняла: пришло время отпустить его. Так же, как в прошлой жизни он отпустил меня.

Привязанность – это длинный хвост; если позволить ему тянуться, он обязательно запутается и собьет с ног. Когда чувствуешь, что это не то, мудрее оборвать его пораньше. Головой я это понимала, но сердце никак не могло успокоиться. Схватившись за грудь, я опустилась на пол.

В этот момент послышались чьи-то торопливые шаги, поднимающиеся по лестнице.

– Ёрым, как ты? Я так волновался.

Это был голос помощника режиссера. Глядя на него, всегда такого приветливого со мной, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Видя, как я молча плачу, он сказал:

– Вижу, тебе очень тяжело. Лицо осунулось. Успокойся и пойдем внутрь. Все тебя ждали. Мы же столько трудились вместе. Не знаю, что случилось, но завершим это вместе, хорошо?

Он долго оставался рядом, даже не дожидаясь моего ответа. Сколько времени прошло? У слез, видимо, тоже есть предел – я выплакала весь запас, их не осталось. Когда глаза, высохнув, покраснели и защипали, раздался холодный голос:

– Хватит, заходите уже.

Это была Хон Миран. Словно загипнотизированная голосом, я встала и спустилась по лестнице. Оставив позади гомонящих актеров, которые смотрели на меня, я встала в строй. До премьеры оставалось меньше двух недель. Разумеется, я не могла сосредоточиться на репетициях. Я забывала текст, делала ошибки в игре, и режиссер, сдерживаясь, но уже злым голосом, объявила:

– Ёрым, ты только в ансамбле. Каыль будет единственной исполнительницей главной роли на всех показах.

– Режиссёр, Ёрым же тоже много репетировала роль Пэ Хисон. Может, оставить двойной кастинг? – вступился помощник.

Но та, с жестким лицом, повысила голос:

– Ты посмотри, что она вытворяет. И в таком состоянии она хочет выйти на сцену? Да еще и в главной роли?

– Кажется, у нее проблемы. Скоро она справится.

– У кого здесь нет проблем? Кто-то из нас болен, кто-то потерял любимого, кто-то еле сводит концы с концами. Наша жизнь – это бесконечная череда несчастий и сожалений. Но показывать это – непрофессионально. Мы что, год старались, чтобы устроить любительский балаган? Ёрым, тебе есть что сказать?

Не столько потеря главной роли, сколько слова о том, что жизнь – это череда несчастий и сожалений, засели в сердце. Да, жизнь всегда была такой. Прожив одну такую, я наивно полагала, что второй данный мне год станет исключением? Осознав это, я, наоборот, почувствовала странное спокойствие.

– Нет. Извините. Я сосредоточусь на репетициях ансамбля.

– Хорошо. Но знай: если будешь продолжать в том же духе, не видать тебе сцены и в ансамбле. Есть роли с малым количеством слов, но маленьких ролей не бывает. С таким отношением, с таким настроем нельзя выходить на сцену.

– Я буду стараться, чтобы не подводить.

Режиссер наконец немного смягчилась, но все еще говорила на повышенных тонах:

– Вот и хорошо. Посмотрим.

В перерыве между репетициями ко мне подошел помощник и протянул воды.

– Ёрым, не раскисай, у тебя столько всего за плечами. До спектакля осталось несколько дней, режиссер очень нервничает. Если выложишься по полной, она, может, и передумает. Так что продолжай репетировать роль Пэ Хисон и дома. Вдруг прямо перед премьерой снова сделают двойной кастинг.

– Хорошо. Я попробую. Спасибо вам.

Мне было трудно даже просто стоять на ногах, хотелось все бросить, но я не могла. Все, что я обрела, получив дополнительный год, – это Юхён, пианино и театр. Мою радость в этой жизни, отличавшую ее от прошлой. Я не могла потерять все.

Тот самый день

29 августа 2009 года. Последний день восьмидневного прогона спектакля и последний день этого года. В первый день, восемь дней назад, когда я впервые вышла на сцену, у меня всю дорогу тряслись руки и ноги. К счастью, встречаясь взглядами с другими актерами и общаясь со зрителями, я смогла благополучно завершить выступление. Наверное, за эти несколько выходов на сцену я немного привыкла – сегодня не нервничала и могла в полной мере наслаждаться спектаклем.

После спектакля в 18:00 мы собрались за кулисами, перекусывая кимбапом и ведя непринужденные разговоры. Все было настолько обычно, что даже не верилось, будто это моя последняя трапеза. Парень под тридцать, взявший академ и пришедший в театр в поисках мечты, поклялся, что будет продолжать выходить на сцену. А первокурсник, который, по его словам, не знал, чем хочет заниматься, сказал, что возьмет академ и будет писать.

Когда я слушала этих людей, с которыми мы вместе репетировали и обливались по́том долгие месяцы, про их маленькие, но такие определенные цели, мне стало интересно, как сложится жизнь той меня, что останется после. Станет ли та, завтрашняя, я жить лучше? Ведь я была здесь всего год, однако взгляды людей, привычки, въевшиеся в тело, – все это останется. Надеясь, что завтрашняя я сделает хоть шаг вперед по сравнению с сегодняшней, я открыла телефон.

До девятичасового спектакля оставалось полчаса – вероятно, последняя возможность с кем-то поговорить. Я позвонила родителям и Хечжи, и осталось двадцать минут. В последнюю очередь набрала Юхёна, но, словно в насмешку над слабой надеждой, его телефон был выключен. Перед выходом на сцену, переодеваясь, я отправила сообщение.

          Юхён, сегодня в девять – последний спектакль. Придешь?

Сколько бы я ни смотрела на телефон, ответа не было. Этот год, что нужен был, чтобы стереть сожаления, – я утешала себя тем, что он все же лучше предыдущего. Год, прожитый с ним, прокручивался в голове как короткое немое кино.

В этот момент прибежал запыхавшийся помощник режиссера.

– Ёрым, на последнем спектакле будешь играть Пэ Хисон. Только что режиссер распорядилась. У вас с Каыль одинаковый размер одежды? Ее я уже предупредил, так что быстро переодевайся. Справишься? Давай сделаем это без сожалений.

– Что? Почему вдруг… – начала было я, но времени на расспросы не осталось.

За кулисами, войдя в костюмерную, Каыль молча протянула мне платье Пэ Хисон.

– Каыль, мне правда жаль… Можно задать тебе последний вопрос? – спросила я, принимая одежду.

– Последний спектакль, может, сосредоточишься? – огрызнулась она с видом человека, которого уже достали ежедневными расспросами.

– Прости. Но для меня это действительно важно. Я буду жалеть, если не спрошу. Сегодня ведь последний день. Юхён… у него все хорошо? Он… не придет?

Пожалела ли она меня, глядя на мое расстроенное лицо, или просто за время репетиций мы успели друг к другу привыкнуть, но Каыль вздохнула и, чуть