Цзин-вэнь, старший коллега Рифтина по изучению народного искусства и литературы, отдал должное изысканиям и открытиям Рифтина в этой области, написав: «В некоторых областях его теоретизирований для нас довольно много непривычного, особо удачным примером в этом смысле служит его исследование связей между разными жанрами массовой литературы». Также профессор отметил, что Рифтин «поднял много интересных проблем, связанных с народной литературой, и о немалом их числе мы вообще никогда не задумывались. Познакомившись с его рассуждениями, я исполнился глубокого уважения к его образованности и интеллекту».

Весьма высокой оценки китайских специалистов удостоились также многочисленность и полнота собранных Рифтиным материалов: к примеру, многие материалы, привлеченные им в связи с Мэн Цзян-нюй, ранее учеными никогда не упоминались. О Рифтине, которому тогда было всего лишь двадцать с небольшим лет, с похвалой отозвались китайские ученые старшего поколения – Чжэн Чжэнь-до и историк Гу Цзе-ган (1893–1980). Рифтин написал несколько сотен статей по китайской мифологии для советских «Мифов народов мира» и «Мифологического словаря», в том числе такие, каких нет в «Чжунго шэньхуа чуаньшо цыдянь» («Словарь китайских мифов и легенд») Юань Кэ[187].

Ма Чан-и уверена, что исследования Рифтина имеют уникальную индивидуальность – он применяет традиции советской исторической поэтики в анализе и изучении китайской литературы. Конкретно это проявляется в следующем: Рифтин, «во-первых, взяв марксизм в качестве руководящего принципа, твердо придерживается практики отражения исторического материализма, основываясь на теории первобытной культуры Маркса и Энгельса (особенно на труде Энгельса “Происхождение семьи и частной собственности”); во-вторых, он придает особое значение системным исследованиям, ведь форма и содержание тесно связаны, и для разного материала и разных объектов исследования следует применять разные методы – структуралистские, семиотические, статистические и так далее, однако методы эти являются лишь средством и не могут стать руководящими принципами, играя доминирующую роль; в-третьих, он следует принципам исторической поэтики и органично сочетает изучение развития (диахронию) с исследованием связей (синхронией); в-четвертых, он изучает народную литературу с точки зрения поэтики и эстетики, делая упор на ее общественных и познавательных функциях; в-пятых, стиль его работы скрупулезен, полон пристального внимания к материалу»[188].

Другие исследования Рифтина по литературе также снискали признание китайских ученых и специалистов. Его работы «О современной китайской повести и ее авторах», «Традиционные элементы в современной китайской прозе», «Ланьлинский насмешник и его роман “Цзинь, Пин, Мэй”» переведены на китайский язык и представлены читателям[189]. В 1986 году Рифтина пригласили поучаствовать в проводимой в Шанхае Международной конференции по современной китайской литературе. Там он сделал доклад «Традиционные элементы в современной китайской литературе», который получил высокую оценку. Знаменитый писатель Ван Мэн признал его понимание современной китайской литературы креативным, а примененный им прием сравнительного анализа китайской прозы – вполне адекватным. Подход Рифтина был самобытным, формулировки оригинальны, доклад оказался весьма информативен. Ван Мэн отметил, что рифтинский «анализ традиционной техники старой китайской прозы, применяемой в прозе современной, столь дотошен и верен, что в некоторых отношениях даже превосходит китайский»[190].

2.2. Монографии о китайской мифологии

Составительница «Чжунго шэньхуа гуши луньцзи» («Сборник статей о ки-тайской мифологии и сказках») Ма Чан-и выделила несколько главных направлений в исследованиях Рифтина.

1) Вклад, внесенный в исследования мифологии

В своем предисловии Ма Чан-и отмечает три аспекта вклада Рифтина в изучение китайской мифологии. Во-первых, он познакомил с ней читателей, проделал большую работу для того, чтобы она заняла подобающее место среди других мировых мифологий и попала в поле зрения ученых, этнографов и специалистов по истории первобытных культур разных стран. Это нашло отражение в его переводах, составительской работе, статьях в справочниках по мифологии. Во-вторых, он исследовал теоретическое построение китайской мифологии, важным итогом в этой области является монография «От мифа к роману». В-третьих, он приложил усилия к реконструкции китайской мифологии, ведь, согласно точке зрения Рифтина, мифологию следует изучать комплексно, зафиксированные в древних памятниках мифы, бытующие ныне мифы, документальные, письменные, устные, литературные (в прозе, в повествованиях на исторические темы, в популярном изложении, в сказовой форме, в песенных сказах и прочей литературе), в искусстве (в могильных фресках, на каменных барельефах, в настенной росписи, в народной картине, в иллюстративных материалах) – все, что имеет отношение к древнекитайской мифологии, есть материал для ее реконструкции, отказываться ни от чего нельзя.

Одной из важных работ Рифтина является статья «Китайская мифология» в энциклопедическом словаре «Мифы народов мира». В целом он разделил китайскую мифологию на четыре следующие основные системы[191].

а) Древнекитайская мифология, которая реконструируется по фрагментам древних письменных памятников; одна из отличительных ее черт – «историзация (эвгемеризация) мифических персонажей», когда мифические персонажи «…начали истолковываться как реальные деятели глубокой древности. Главнейшие персонажи превращались в правителей и императоров, а второстепенные персонажи – в сановников, чиновников и т. п.» Рифтин пишет: «Эвгемеризация мифов способствовала и характерному для китайской мифологии процессу антропоморфизации героев, который продолжался в народной мифологии вплоть до позднего времени».

б) Мифология даосизма. В начале нашей эры «происходит превращение философского даосизма в религию, впитавшую в себя элементы древних народных культов и шаманских верований». Даосы в своих целях используют и некоторые образы древнекитайской мифологии, в первую очередь Хуан-ди[192], Сиван-му[193], а легенды о трех обителях бессмертных, горах Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу, были заимствованы из древнекитайской мифологии. Главные герои мифологии даосизма – различные даосы, изгоняющие бесов, тысячи всевозможных бессмертных и разные духи. Все они возглавлялись тремя абстрактными мистическими символами Тай-чу, Тай-су и Тай-и, впоследствии антропоморфизированными и персонифицированными в образах Лао-цзы, Хуан-ди и Пань-гу[194].

в) Мифология китайского буддизма. «В первых веках нашей эры в Китай из Индии через Среднюю Азию начинает проникать буддизм со своей развитой мифологической системой», а затем приспосабливается к «местным условиям». «Со временем буддисты стали использовать для своих проповедей и старинные китайские сюжеты… Постепенно происхождение тех или иных буддийских персонажей стало связываться с китайскими героями…», например Гуань-инь[195]. Кроме того, «детально разработанные представления об аде (диюй) и многочисленных адских судилищах появились в Китае лишь под влиянием буддизма».

г) Поздняя народная мифология, то есть «различные архаические и вновь возникающие местные народные культы, а также культы конфуцианских мудрецов и различных героев общегосударственного и местного значения». И здесь, вопреки историзации героев древнекитайской мифологии, шел процесс «мифологизации реальных исторических деятелей». Рифтин полагает, что «к концу первого тысячелетия в Китае происходит всё большее сближение различных мифологических систем и создается… мифология, объединившая в единую систему персонажей даосской, буддийской и народной мифологии, а также героев конфуцианского культа».

Хотя данный метод разделения на четыре системы еще ожидает экспертизы научного сообщества (даже, возможно, оно его вовсе не примет), то, что он был предложен иностранным ученым, который смог представить подобное