Ле Тхань Тонга превратилось в сознании последующих поколений в золотой век Вьетнамского государства.

Ле Тхань Тонг умер в 1497 году. Видимо, где-то в конце XV века и написаны им необычные для Вьетнама той эпохи рассказы о перебранке Будд, беседах Полевого и Домашнего комаров, состязаниях речных рыб.

Рассказы эти впервые были изданы в 1963 году. Они хранятся в рукописи в Центральной научной библиотеке в Ханое. Название рукописи дано современными исследователями, которые по-разному относятся к проблеме ее авторства. Одни полагают, что автор — король Ле Тхань Тонг, раз он сам называет себя Ле Тхань Тонгом и вводит себя в произведения, другие на основании упоминаний о Ханое и Западном озере вблизи его считают все это позднейшей подделкой, так как название «Ханой» появилось лишь в 1831 году, да и Западное озеро именовалось в то времена иначе. В «Перебранке двух Будд» им видится рассказ о наводнении 1873 года, так что время создания некоторых новелл сборника соответственно передвигается в XIX век. Третьи считают, что в сборнике, видимо, есть как произведения, написанные самим Ле Тхань Тонгом, так и позднейшие добавления. Сейчас трудно, конечно, дать окончательный ответ на все эти вопросы. Ибо нельзя забывать и судьбу двух предыдущих сборников, которые все время дополнялись, и особенности старых переписчиков, которые, чтобы приблизить повествования к своему времени, могли легко исправить и название столицы, и озера в ней. На совести переписчиков могут оказаться и некоторые стилистические сдвиги и погрешности, которые не дают ученым возможности поставить эти новеллы рядом с широкоизвестными прозаическими сочинениями короля Ле Тхань Тонга.

Ле Тхань Тонг был известен и как поэт. И некоторые его стихи явно близки сюжетам некоторых рассказов третьего сборника. Вспомните его «Послание комара». Разве не перекликается оно с такими его стихами:

Комар, как же ты мал!

Каждую ночь тайком пробираешься в нашу дверь,

А днем не спеша поднимаешься на галерею.

То спокойно усядешься на щеке красавицы,

То дразнишь богиню Луны Чан-э; когда взойдет месяц,

Ты тревожишь женщин в их сновидениях,

А ночью доводишь до изнеможения своими укусами.

Думается, это еще одно подтверждение подлинности авторства Ле Тхань Тонга.

И, наконец, сама манера повествования в рассказах третьего сборника говорит нам, что этот сборник должен занять свое место именно как предшествующий развитой новелле XVI века.

* * *

Рассказы Ле Тхань Тонга еще дальше от сочинений Ли Те Сюйена, чем «Собрание» Ву Куиня. В них нет уже ни отсылок к летописям и иным историческим сочинениям, ни типичных для храмовых легенд концовок о титулах. В них изменяются акцепты, и значение приобретает дидактический элемент. Каждый рассказ кончается у Ле Тхань Тонга обязательным «нравоучением мужа с южных гор». В сборнике Ву Куиня такие нравоучения встречались лишь изредка.

Этот прием — заканчивать повествование рассуждением, содержащим точку зрения автора, бесстрастного рассказчика первой основной части повествования — пришел в литературную новеллу из исторической прозы. Родоначальник историографии на Дальнем Востоке Сыма Цянь (145—86 гг. до н. э.), стараясь излагать жизнеописания своих, героев как можно более объективно, заключал их обычно словами: «Граф великий астролог здесь скажет так…» Потом эта манера перешла к другим историографам Китая, Кореи, Вьетнама, а из исторической литературы попала в несколько преобразованном виде и в литературную новеллу всех этих стран. Причем в гораздо большей степени она сохранилась именно во Вьетнаме и отчасти в Корее (так кончается, например, известная нашему читателю повесть корейского писателя XVI века Лим Чже «Мышь под судом»). В самом Китае танская, например, новелла обходилась почти без таких заключений, и встречаются они более всего в философских сюжетных эссе.

«Нравоучения» не только привносят в рассказы дидактический оттенок, но и подчеркивают лишний раз переход незамысловатого сказочного сюжета в план литературной новеллы, иногда даже в план развернутой литературной притчи («Послание комара»).

Истории о взаимных визитах полевого и домашнего зверька или насекомого известны достаточно широко. В Китае весьма популярна сказка о полевой мыши, которая приходит в гости к своей товарке, живущей в людском жилье. У вьетнамского писателя сказочная ситуация является основой юмористической новеллы с элементами гротеска. Вообще для вьетнамской литературы характерно пристальное внимание к «малому животному миру», будь то в поэзии или прозе. Ле Тхань Тонг писал стихи не только о комарах, но и о жабе, муравье и даже… вшах. Традиция эта жива и по сей день — в творчество прекрасного и тонкого прозаика То Хоая, известного у нас по литературным сказкам о «Кузнечике Мене», «Мышиной свадьбе» и др.

С древнейших времен каждому грамотному человеку в любой из стран китайской иероглифической письменности была известна песня «Шицзина» о большой жадной мыши, поедающей плоды людского труда, сложенная, по-видимому, в VIII—VII веках до н. э. С тех пор в фольклоре и литературе мышь стала символом прожорливого дармоеда, стремящегося всюду поживиться за чужой счет.

Ле Тхань Тонг создает занимательное повествование о мыши, прикинувшейся молодым человеком и являющейся по ночам к его красавице жене («История мыши-оборотня»), а через сто лет после него кореец Лим Чже в повести «Мышь под судом» пишет злую сатиру на всех и вся: конфуцианцев, буддистов, даосов, на жадных, корыстолюбивых чиновников.

В том же XVI веке вьетнамский поэт Нгуен Бинь Кхием пишет стихотворение на вэньяне о коварной мыши, которая пробирается в самые недоступные места: под фундамент общественного дома, который обычай запрещал разбирать, и даже в крепостные стены. От прожорливости мыши «плачет тощий, голодный работник», но поэт надеется, что злую мышь в конце концов убьют и выставят на рынке для всеобщего обозрения и презрении.

Возможно, что в XVI столетии появляется и забавное «Повествование о целомудренной мыши», написанное стихами, в котором еще звучат отголоски прежних рассказов об оборотнях, вступающих в общение с людьми. Заметим, кстати, что автор «Истории мыши-оборотня» включает в повествование все известные ему упоминания о мышах, и если бы он жил, как предполагают некоторые, много позже Ле Тхань Тонга, то наверняка привел бы в новелле и стихи Нгуен Бинь Кхиема.

Ле Тхань Тонг обильно цитирует древние стихи, дает понять, что ему известно и безымянное «Повествование о целомудренной мыши», и этим еще более усиливает литературное оснащение новеллы. Оно возрастает от сборника к сборнику, вытесняя летописную традицию и поэтику храмовой легенды. Одновременно и неразрывно с этим происходит усиление новеллистического, повествовательного элемента в рассказе, что подчеркивается и фигурой рассказчика.

Еще танские новеллисты, чтобы придать своим рассказам большую достоверность, уверяли читателей, что знали своих героев или слышали о