действия, обилию диалогов и сюжетных ходов, и кончается она не типичным для произведений первой книги перечислением титулов, присвоенных герою после смерти королем, хотя упоминание об этом есть в новелле, а стихотворением поэтессы Нго Ти Лан, которое явно больше ценимо автором, чем сухие строки королевского указа.

«Рассказ о Золотой черепахе» тоже имеет к своей основе сказочные мотивы, но перед нами не просто запись народной сказки, а самостоятельное литературное произведение, автор которого как бы переводит фольклорное произведение в план «высокой» литературы.

Интересно, что многие сюжеты, использованные Ву Куинем, дожили в устном бытовании до наших дней и были записаны современными вьетнамскими фольклористами. Это легенды о появлении бетеля, о новогодних пирогах, об арбузах или горе Тан-виен. Только легенды эти более просты, безыскусны, в них больше дровней наивности, от которой стремился избавиться средневековый писатель.

Вьетнамская культура весьма сложна по своему составу. В ней тесно соединились истинно вьетские элементы, черты культуры некогда высоко развитого государства Тямпа, и элементы древней малайской культуры, до сих пор сохраняющиеся у некоторых малых народностей Вьетнама (еще совсем недавно они находились на ранних ступенях общественного развития). К этому сложному культурному комплексу следует добавить огромное влияние конфуцианства и буддизма, пришедшего во Вьетнам непосредственно из Индии. Эти сложные влияния весьма наглядно проявились в «Рассказе о Золотой черепахе».

Сам сюжет этого рассказа сложился как исконно вьетнамский, видимо, в первых веках нашей эры. Он приводится китайским автором VI века Ли Дао-юанем в «Комментариях к Книге вод» по не дошедшему до нас более раннему источнику — «Запискам о Цзяочжоу (Зиао-тяу. — Б. Р.) и землях, за его пределами лежащих». В древнем варианте рассказа еще нет ни Золотой черепахи, ни ее когтя, из которого некто Као Ло делает крючок для самострела, нет содержания всей первой части новеллы, но зато ясно сказано, кто такой Као Ло. Это святой-волшебник, помогающий правителю Ан Зыонгу и делающий для него самострел, одним выстрелом которого можно было поразить триста человек.

Поскольку в древнем варианте не было черепахи и ее когтя, то и порча самострела происходит иначе. Сын китайского полководца, попросив свою жену Ми Тяу показать ему самострел, подпиливает его, и самострел в руках у Ан Зыонга ломается. Иначе выглядел и конец рассказа. Потерпев поражение, правитель бросается и лодку и уплывает в море.

Таким образом, в начале нашей эры сложился лишь костяк сюжета. Причем сложился в этих землях не случайно. Правитель Ан Зыонг происходил из земли Ба-Тхук (по-китайски: Ба-Шу), а жители именно этого княжества славились своими самострелами из белого бамбука. В известном историческом сочинении Чан Цзюя (IV в. н. э.) говорится о том, как ценилось это оружие и что в конце III века н. э. китайцы в других местах еще не умели делать его. Правитель царства У (современный район Шанхая и земли к югу от него), захватив в плен цзиньского полководца Мэн Раня, отпустил его на волю с тем, чтобы тот обучил уских мастеров изготовлению таких самострелов.

Но вернемся к самому рассказу Ву Куиня. Ясно, что прямой его источник — не сочинение древнего писателя, а местное народное предание, слышанное автором[5]. Предание, обогащенное разнородными фольклорными элементами, литературными и философскими мотивами. В самом доле, то, что черепаха отдаст свой коготь для спускового крючка самострела, пришло из фольклора собственно вьетнамцев, а вот мотив животного, прожившего тысячу лет и превратившегося в оборотня, вообще типичен для сказок народов Дальнего Востока. Тысячелетние лисы превращаются в людей, и даже вещь, о которой совсем забыли, может через много, много лет обрести свойство принимать людское обличье: так превращается в юношу старый, заброшенный за шкаф веник в одной дунганской сказке. Представления о некоей мистической сущности нечистой силы, которая, «слившись в сгусток холодного мрака, обернется совою», или о сотнях и тысячах обличий, которые принимает злая сила, пришли в рассказ явно из философской, скорее всего даосской прозы, трактующей о метаморфозах темных сил именно в подобных выражениях. Эпизод, где Золотая черепаха остается при дворе короля ровно три года (совсем как сказочная жена, спустившаяся с небес ровно на тот же срок), соседствует у Ву Куиня с конфуцианскими рассуждениями о судьбах царств, величии их и падении, и о небесном предопределении. Таков «Рассказ о Золотой черепахе» — удивительный сплав различных культурных влияний и вместе с тем оригинальное произведение вьетнамской прозы.

Среди записей Ву Куиня есть короткий «Рассказ о За Тхоа Выонге». Быть может, он не очень интересен с художественной точки зрения, так как слишком уж сух и лаконичен, но весьма ценен как памятник культурного взаимодействия народов. Сам Ву Куинь в предисловии отметил, что этот рассказ пришел из соседнего королевства Тямпа. Это побудило современных исследователей предпринять специальные филологические разыскания. Оказалось, что Ву Куинь, сам того не ведая, включил в свою книгу осколок дошедшего до тьямов, а от них — к вьетам древнеиндийского эпоса «Рамаяна» (см. коммент. 167).

В рассказах сборника Ву Куиня часто переплетаются самые разные мотивы и сюжеты, существующие в фольклоре обычно порознь. В «Рассказе о духе горы Ваунг-фу» типичный для народов Юго-Западного Китая, родственных вьетнамцам, сюжет о женитьбе брата на собственной сестре осложняется, несомненно, более поздним мотивом раскаянья в содеянном кровосмесительстве в сочетании с весьма древним мотивом превращения героини, долго ожидавшей у дорога возвращения мужа, в каменную глыбу, которую называли Ваунг-фу (по-китайски: Ванфуши) — камень ожидания супруга (впервые рассказы на подобный сюжет были записаны в Китае в окрестностях Учана где-то в IV—V вв., то есть на тысячу лет раньше). И к этому, казалось бы, типичному для топонимической легенды концу автор прибавляет еще фразу о том, что люди, «видя… многие чудеса и знамения, построили ден для поклонения и молитв». Ли Те Сюйен, видимо, рассказал бы нам именно об этих чудесах и знамениях, но Ву Куиня они уже не интересуют. Развитие жанра и время требовали от писателя иного.

* * *

Это иное, чисто новеллистическое, качество особенно заметно в третьем сборнике — книге, приписываемой вьетнамскому королю Ле Тхань Тонгу. Он был возведен на престол шестого числа шестого месяца 1460 года, в тот самый день, когда узурпатор Нги Зан, пять лет просидевший на троне, был вынужден ненавидевшими его сановниками покончить жизнь самоубийством, повесившись во дворце. Ле Тхань Тонгу было тогда ровно восемнадцать лет. Вступив на престол, он взял себе прозвище «Хозяин южной небесной пещеры», чтобы продолжить традицию своего старшего брата, называвшего себя «Хозяином пещеры коричного леса». Несмотря на такое, казалось бы, даосское прозвище, Ле Тхань Тонг был истым конфуцианцем. Время правления