придёшь.

— Спрашиваю подтверждение.

— Да, — говорит он. — Берём.

— Хорошо.

Мы пьём чай.

Вечером — уже поздно, я собираюсь, — он говорит:

— Оставайся.

Просто. Без подводки.

Я стою у двери с сумкой.

— Что?

— Оставайся, — повторяет он. — Уже поздно. Завтра суббота — никуда не надо рано.

Я смотрю на него.

— Максим.

— Да?

— Ты только что предложил мне остаться.

— Да.

— Просто — оставайся.

— Просто — оставайся.

Я стою.

Это первый раз. Раньше я уходила — всегда, даже поздно. Это было правило без объявлений, как многое у нас. Своё пространство, свой ритм. Важно.

Сейчас он говорит — оставайся.

Просто.

— Хорошо, — говорю я.

Кладу сумку.

Он идёт на кухню — делает ещё чай, последний. Я иду следом.

Мы сидим.

Поздно. Тихо. Чай горячий.

— Максим.

— Да?

— Это потому что поздно?

— Отчасти, — говорит он.

— А другая часть?

Он смотрит в кружку. Тёмную, с логотипом.

— Другая часть — я хотел чтобы ты осталась, — говорит он. — Это письмо. С подписью.

Я смотрю на него.

— Получила, — говорю я тихо.

— Хорошо.

Мы пьём чай.

За окном — ночной август. Тёплый, последний по-настоящему тёплый.

Завтра — суббота. Вторая полка.

Сегодня — оставайся.

Просто оставайся.

Я думаю о том что это — маленький шаг. Один из многих. Один из тех которые не объявляются, просто делаются.

Белая кружка.

Зеркало в прихожей.

Оставайся.

Маленькие вещи.

Очень важные маленькие вещи.

— Максим.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За «оставайся», — говорю я. — За то что сказал.

— Ты сама говорила — подписывать письма.

— Говорила.

— Учусь.

Я смотрю на него.

— Хорошо учишься, — говорю я.

— Иногда бывает, — говорит он.

Утром я просыпаюсь в его квартире.

Это — новое.

Лежу и смотрю в потолок — чужой потолок, немного другой чем мой. Окно с другой стороны, свет падает иначе. Тихо — Москва внизу ещё не разгулялась, суббота, рано.

Прислушиваюсь.

Из кухни — звук. Кофемашина.

Я встаю. Иду на кухню.

Он стоит у окна с кружкой — тёмной, с логотипом. На столе — белая. Уже налитая.

Смотрит на меня.

— Доброе утро, — говорю я.

— Утро, — говорит он.

Я беру белую кружку.

Пью.

Хороший кофе. Такой как он умеет — без сахара, правильной крепости.

Мы стоим у окна — он у своего края, я у своего. Москва внизу просыпается. Август, суббота, солнце.

— Строительный в десять? — говорю я.

— В десять.

— Нужны ещё доски?

— Нет. Доски есть. Сегодня кронштейны и вторая полка.

— Хорошо.

Мы пьём кофе.

Молчим.

Хорошим молчанием — нашим, тем самым с которого всё начиналось. Только теперь оно утреннее. Домашнее.

Другое.

Лучше.

За окном — Москва.

На полке в большой комнате — три книги.

На плите — чайник его. На моей кухне — тоже его чайник.

В прихожей — зеркало которое мы выбирали вместе.

Всё это — маленькие вещи.

Всё это — большое.

Я пью кофе и думаю: дома — это когда просыпаешься в чужой квартире и пьёшь кофе из своей кружки.

И это правильно.

Совершенно правильно.

Глава 25. Сентябрь, Катя и человек с лисёнком

Катя приезжает четвёртого сентября.

Поезд в семь вечера — я говорила что не надо встречать, она говорила что доберётся, я всё равно еду на вокзал.

Это не обсуждается.

Двенадцать лет дружбы имеют свои правила.

На Ленинградском вокзале я стою у выхода с перрона и жду.

Катя выходит — с огромным рюкзаком, с сумкой через плечо, с чемоданом на колёсиках и с видом человека который переезжает навсегда и взял только самое необходимое. Я знаю Катю. «Самое необходимое» у неё — это все краски, все кисти, все наброски за последние три года и один любимый свитер.

Она видит меня.

— Вера! — говорит она на весь перрон.

— Ты говорила не надо встречать, — говорю я, обнимая её.

— Хорошо что не послушала, — говорит она. — Я бы не довезла всё одна.

Я смотрю на её багаж.

— Катя. Ты переезжаешь в Москву или переселяешь Петербург?

— Это только краски, — говорит она. — Краски много места занимают.

— Сколько их у тебя?

— Достаточно.

Мы берём такси — большое, она настаивает на большом — и едем на Таганку.

Квартира маленькая — она говорила, — но с мастерской. Мастерская — это комната с большим окном и старым деревянным полом, который скрипит правильно.

Катя входит в мастерскую и стоит секунду.

— Вот, — говорит она.

— Хорошее окно.

— Северный свет, — говорит она. — Это главное. Художнику нужен северный свет.

— Откуда ты знаешь что северный?

— Смотрела на карту.

— До того как снимать?

— До того как снимать.

Я смотрю на неё.

— Катя.

— Что?

— Ты тоже делаешь всё через изучение.

Она смотрит на меня.

— Это про него?

— Это про вас обоих.

— Мы похожи?

— В этом — да.

Она думает секунду.

— Хорошо, — говорит она. — Значит поладим.

Мы разбираем краски — это занимает час, потому что у Кати системa которую понимает только она: по цвету, по производителю, по тому «с чем эта краска дружит». Я расставляю куда говорит, не спорю.

— Максим знает что я переезжаю? — спрашивает она.

— Знает.

— Что сказал?

— Сказал «хорошо».

— Это его «хорошо» которое просто хорошо или «хорошо» которое много значит?

Я смотрю на неё.

— Ты уже различаешь его «хорошо».

— Я иллюстратор, — говорит она. — Я различаю интонации по описанию.

— Второе, — говорю я. — Которое много значит.

— Я так и думала. — Она ставит банку с кадмием на полку. — Он рад что у тебя будет человек рядом.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он думает о тебе, — говорит она просто. — А тебе важно иметь своих людей. Значит ему важно что они есть.

Я думаю об этом.

— Да, — говорю я. — Наверное.

— Не наверное, — говорит Катя. — Точно. Давай вот эту — к окну.

Я ставлю банку